Лимор Регев – Мальчик из Блока 66. Реальная история ребенка, пережившего Аушвиц и Бухенвальд (страница 16)

Каждое утро мы выстраивались в шеренгу по трое у ворот лагеря. Охранники-эсэсовцы записывали номера заключенных как перед отправкой на работу, так и по возвращении. Оркестр, состоявший из таких же заключенных, как и мы, играл ритмичные марши, провожая нас за ворота по утрам и встречая у лагерных ворот вечером. На планете Аушвиц это безумие было одним из самых диких. Трогательная музыка никак не сочеталась с атмосферой этого ужасного места и на фоне царивших здесь смерти, голода и страха звучала особенно цинично. Так или иначе, оркестр сопровождал нас по утрам и вечерам, и нам не оставалось ничего другого, как шагать в задаваемом им ритме.

Меня определили на фабрику, расположенную неподалеку от лагеря, где собирали какие-то устройства. Работать приходилось с токсичными веществами, в том числе со ртутью. Никакой защитой нас не обеспечили.

Фабрика, где я работал, находилась примерно в семи километрах от лагеря.

После окончания долгого и утомительного рабочего дня, когда сил едва хватало, чтобы держаться на ногах, мы возвращались пешком. По заведенному во всех лагерях Аушвица распорядку там нас ожидала еще одна выматывающая процедура – вечерняя проверка, которая, в зависимости от обстоятельств или прихоти офицера, могла длиться от одного часа до трех.

С приближением зимы переносить эти построения становилось все труднее.

Буна был огромным лагерем, и, чтобы предотвратить любое нарушение дисциплины, нацисты ввели строжайшие правила и насаждали их с необычайной суровостью и жестокостью. По всему плацу стояли виселицы, и едва ли не каждое утро нас встречало ужасное зрелище – повешенные за попытку побега, воровство, контрабанду или по любой другой причине, которую подсказало охранникам-эсэсовцам воображение. Иногда людей вешали и без особой причины, просто так, чтобы запугать остальных. Частью церемонии повешения было прохождение всех заключенных вокруг виселицы – как на параде в День независимости, чтобы поближе рассмотреть несчастного казненного. Таким ужасным образом немцы поддерживали постоянную дисциплину и добивались беспрекословного и абсолютного повиновения.

Мне трудно описать, как влияли эти жуткие сцены и вызываемые ими эмоции на нежную душу паренька, выросшего в теплом, полном любви и заботы доме, свободном от каких-либо трудностей или боли. Когда умер мой дедушка, взрослые позаботились о том, чтобы держать нас, детей, подальше, но теперь никакой защитной брони не было, и уже ничто не отделяло нас, живых, от множества мертвых, которых мы видели вокруг себя каждый день.

Сохранять здравый рассудок в постоянном столкновении со всевозможными ужасами помогала броня бесчувственности, выработанная каждым из нас и ставшая своего рода инстинктом.

Всего четыре месяца прошло с тех пор, как мы покинули гетто. Короткое время в обычной жизни и вечность в Аушвице, где мы ежедневно сталкивались с экзистенциальной опасностью. Смерть подстерегала на каждом углу, и жизнь каждого из нас стоила меньше зубчика чеснока. Каждый день мы боролись за привилегию остаться в живых.

Как и во всех лагерях Аушвица, время от времени в Буне проводили отбор. Любого, кто выглядел неподходящим для работы, немедленно отправляли в газовые камеры Биркенау.

Когда звон колокола объявил о начале отбора, нам велели раздеться догола, встать около своих коек и ждать вызова. Заключенный, услышав свой номер, выходил из барака и представал перед группой эсэсовцев, приехавших специально для отбора. В центре лагеря стоял навес, куда отправляли голых заключенных, не прошедших успешно отбор. Ночью эсэсовцы с собаками сажали их на грузовики и отвозили в Биркенау.

После каждого отбора под навесом собиралось несколько сотен заключенных.

Заключенные-ветераны и старосты блоков советовали нам хорошо размяться перед отбором, чтобы добавить чуточку румянца на бледные щеки, не волочить ноги, двигаться энергично и не смотреть на эсэсовцев.

Поделать что-либо в этой ужасной ситуации мы не могли по той простой причине, что от нас не зависело ничего. Тем не менее случались моменты, когда наша жизнь зависела от принятого наугад решения.

Первое такое решение я принял, когда расстался с матерью сразу после прибытия в Биркенау. Второй эпизод случился в одну из первых недель после моего перевода в Буну.

Однажды в сентябре мы долго стояли в ожидании переклички. Хотя было начало осени, день выдался необычайно жарким. В какой-то момент я почувствовал, что больше не могу стоять. Друзья помогли мне сесть. Оказалось, что у меня жар. Из-за сыпи на ноге у меня развилась инфекция, и я не смог пойти на работу. В лагере было больничное отделение, но мы все знали, что ходить туда опасно. Как правило, попавший в больничное отделение уже не возвращался. Но выбирать не приходилось, хотя риск и был велик. Преданные друзья, увидев мое состояние, поняли, что мне нужна срочная медицинская помощь.

Они отвели меня в больницу. Медицинский персонал в лагере также состоял из заключенных, врачей-евреев, говоривших в основном по-польски и (или) по-немецки. Помогали им медсестры, которые не имели медицинского образования и ничего не знали ни о стерильности, ни о медицинских процедурах. Выбор лекарств в аптеке медицинского отделения был невелик и состоял из того, что удалось найти в чемоданах прибывающих в Аушвиц, причем у некоторых из этих лекарств уже истек срок годности.

Любого, кто выглядел неподходящим для работы, отправляли в газовые камеры. Заключенные-ветераны и старосты блоков советовали нам размяться перед отбором, чтобы добавить чуточку румянца на бледные щеки и не волочить ноги.

Я пролежал в отделении всю ночь и уже на следующее утро почувствовал себя лучше, хотя был еще слаб и у меня держалась температура.

Один из врачей подошел ко мне и предупредил, что мне нужно убраться оттуда до следующего отбора.

Я едва смог подняться на ноги, но решил, что мне ничего не остается, как вернуться в барак. К счастью, я относительно быстро восстановился и смог продолжать работать.

Осенью 1944 года союзные войска начали массированные бомбардировки района, и одной из их целей были промышленные заводы Буны. Мы слышали звуки разрывов и мечтали о том дне, когда война, а вместе с ней и весь этот кошмар, наконец закончится. Бомбардировки причинили серьезный ущерб предприятиям и нарушили нормальный режим работы. Заводам требовалось обновление. Мне повезло. Для восстановительных работ немцы искали молодых заключенных, и меня после нескольких недель на ртутном заводе отправили для обучения строительному делу. Среди заключенных в лагере были профессионалы едва ли не во всех областях, и вот они-то стали нашими наставниками.

Обучение строительному делу заняло около двух недель, в течение которых я научился возводить стены, приготавливать цемент и выполнять основные строительные работы. После этого меня послали работать в промышленную зону Буны, на объекты, поврежденные в результате бомбардировок. Рядом с предприятиями немцы ставили бочки, из которых, как только начинался налет, поднимался густой дым, скрывавший местонахождение промышленных объектов и затруднявший бомбардировщикам выход на цель.

Американцы знали, что вокруг Буны расположена огромная промышленная зона, и бомбили зачастую без разбора. Самолеты шли волнами, заполняя небо.

При первых же сигналах воздушной тревоги нам полагалось бежать в близлежащее подземное убежище. Когда началась первая бомбежка, я так и сделал, но убежище содрогалось, как корабль в бушующем море. Все тряслось, стены вздрагивали, и мы уже не сомневались, что не выберемся оттуда живыми. Было так страшно, что некоторые заключенные, включая меня, решили: нет, лучше бежать в открытое поле, чем спускаться под землю.

С тех пор всякий раз, когда раздавался сигнал воздушной тревоги, мы выбегали в открытое поле и прижимались к земле. Да, нас ничто не прикрывало и не защищало от бомб, но мы чувствовали себя намного лучше.

Лежа на земле, мы могли смотреть вверх и видеть в вышине над собой сотни серебристых «птиц», сбрасывающих град бомб. Мы легко узнавали американские бомбардировщики, которые летели выше немецких самолетов.

После отбоя воздушной тревоги я осматривался и, обнаружив разрушения в промышленных зонах, испытывал, несмотря на пережитый страх, немалое удовлетворение. В глубине души мы все надеялись, что пилоты сбросили часть своего смертоносного груза на крематории Биркенау.

Возможно, читая эти строки, вы спросите, почему мы не воспользовались хаосом во время бомбежки и не сбежали. Мы были в открытом поле, за оградой лагеря. Почему мы не сбежали?

Объяснение простое – мы боялись. Мы знали, что любое отклонение от инструкций, любое самое мелкое нарушение означает немедленную смерть. Примеры этого мы видели каждый день. Кроме того, куда бы мы пошли, даже если бы сбежали? Одетые в рваную полосатую униформу, с бритыми головами и вытатуированным номером на руках – любой прохожий легко опознал бы в нас узников трудового лагеря. Я был подростком в чужой стране, и мне было страшно. Я надеялся – а к тому моменту уже верил, – что война заканчивается, и хотел выжить. Инстинкт жизни был сильнее инстинкта свободы. Попытка побега была сопряжена с риском для жизни и в случае неудачи означала верную смерть.