Лимор Регев – Мальчик из Блока 66. Реальная история ребенка, пережившего Аушвиц и Бухенвальд (страница 15)

Нас охватил ужас.

К тому времени мы очень хорошо знали, как работает дьявольская система обмана, созданная немцами. Мы знали, что и в других лагерях, помимо Биркенау, были газовые камеры.

Я вошел в душевую вместе со всеми. Ничего другого не оставалось. Со всех сторон нас окружали вооруженные эсэсовцы. Сердце заколотилось от страха.

Сам факт расположения душевых насадок на потолке не позволял надеяться на лучшее. Даже в газовых камерах немцы устанавливали обычный стандартный душ, чтобы предотвратить панику, упростить и облегчить процесс уничтожения.

Мы с опаской смотрели вверх, на потолок. Никто не произнес ни слова.

Трудно описать словами то облегчение, которое мы все испытали, когда из душевых насадок над нами вырвались струи воды.

Несмотря на свирепствовавшие в бараках многочисленные болезни, немцы старались содержать лагеря в относительной чистоте, и поэтому каждый переход из лагеря в лагерь в первую очередь включал принятие душа и процесс санитарной обработки. Поскольку Буна был большим, переполненным сверх нормы лагерем, немцы часто заставляли нас проходить процедуру дезинфекции, запомнившуюся мне главным образом из-за порошка, которым нас посыпали. Антисептик вызывал зуд и раздражение на коже.

После каждого душа мы выходили голые и мокрые и бежали в жилые помещения, где нас ждала одежда. Погода портилась, становилась все холоднее, и к декабрю стало уже совсем холодно. Полотенец нам не давали, и заключенные после таких пробежек по холоду часто простужались, а многие заболевали пневмонией, которая в те дни была очень заразной и смертельно опасной болезнью. Это приводило к многочисленным жертвам.

Воскресенья во всех лагерях Аушвица были выходными, и каждое воскресенье мы проходили через один и тот же кошмар: нам брили головы тупыми бритвами или стригли наголо машинками. Волосы удаляли не только с головы и лица, но и со всего тела. В конце «выходного» заключенных выстраивали для демонстрации «стрижки Аушвиц».

Чистоте в лагере немцы уделяли первостепенное значение. Постороннему человеку лагерь казался чистым в санитарно-гигиеническом отношении. Узенькие улочки между блоками содержались в хорошем состоянии, и заключенные регулярно подметали их. Разбросанные по всему лагерю блоки были окрашены и выглядели вполне презентабельно. Уборка в жилых помещениях проводилась ежедневно, полы тщательно подметали и мыли. Трехъярусные койки были расставлены удобно и не слишком тесно. По утрам мы заправляли постель, туго натягивая одеяла, что создавало визуальную иллюзию чистоты и порядка.

Да, это была всего лишь иллюзия. Из-за переизбытка заключенных некоторым приходилось устраиваться на узких койках вдвоем. Матрасов не было, и мы спали на мешках с опилками, которые при длительном использовании покрывались пылью. Одеяла никогда не меняли и дезинфицировали их только в особых ситуациях. Большинство их были порваны и протерты насквозь. Деревянные койки кишели блохами и клопами, которые очень мешали спать по ночам. Полная уборка спальных помещений, проводившаяся каждые три или четыре месяца, ничем не помогала.

Каждое воскресенье мы проходили через один и тот же кошмар: нам брили головы тупыми бритвами или стригли наголо машинками. Волосы удаляли со всего тела.

Еще одним врагом, с которым мы вели ожесточенную войну, были вши. Немцы боялись распространения по всему лагерю тифа, переносчиками которого как раз и являются вши. Проверки проводились часто, и мы делали все возможное, чтобы предотвратить заражение. К счастью, мне удалось избежать этой болезни.

Поскольку мы прибыли в лагерь в конце августа, нам выдали летнюю лагерную форму: рубашку, которая служила курткой, полосатые штаны из тонкой ткани, майку и шапку. Одежду меняли каждые несколько недель, и чинить ее приходилось бесконечно. Вместе с униформой мы также получили обувь на деревянной подошве, которая никак не соответствовала размеру ноги. Иногда попадались башмаки двух разных размеров, причем в наихудшем, какое только можно вообразить, состоянии. Чаще всего обувь брали из конфискованных у евреев вещей. Ходить на деревянной подошве было очень тяжело и неудобно, и на ногах часто образовывались мозоли и ссадины. Чаще всего обувь доставалась уже изрядно изношенная, и нам не давали шнурков, вместо которых приходилось использовать тонкую проволоку. Так же поступали и с оторвавшимися пуговицами. Поношенная одежда порой больше напоминала лохмотья. Заключенные-ветераны, получая носки и нижнее белье, говорили, что многие из этих вещей пошиты из талитов, еврейских молитвенных платков, которые находили в чемоданах лагерных заключенных. Немцы делали это специально, чтобы унизить евреев и посмеяться над дорогими для них вещами.

В конце октября униформу обменяли на одежду из более плотной ткани. Также нам раздали старые, поношенные свитера и куртки, взятые из чемоданов евреев.

К сожалению, осенью 1944 года, в период, когда мы находились в Буне, раздача зимней одежды не проводилась из-за ее полной изношенности и непригодности для использования. В результате нам пришлось пережить лютую зиму в легкой, летней форме. Лишь немногим заключенным удалось раздобыть себе свитер или куртку потеплее.

Нашим повседневным врагом был голод и его последствия. Скудное питание не могло удовлетворить даже минимальные потребности организма, а недостаток белка и витаминов приводил к слабости и быстрой утомляемости.

Основной пищей, которая немного утоляла голод, был хлеб, и даже присутствие в нем спекшихся комочков опилок не мешало нам быстро проглатывать полученную порцию. В некоторые дни к хлебу добавляли даже немного маргарина. В полдень раздавали жидкий суп без каких-либо приправ, а вечером еще одну порцию супа, в котором встречались кусочки картофеля. По утрам мы получали напиток, отдаленно напоминающий кофе. Вода в лагере была непригодна для питья, в том числе и та, что подавалась в душ. Заключенные ели картофельные очистки, сырые капустные листья, свеклу и гнилую картошку, выбранную из кухонного мусора. Мы постоянно были голодны и хотели пить.

Заключенные-ветераны, получая носки и нижнее белье, говорили, что многие из этих вещей пошиты из талитов, еврейских молитвенных платков, которые находили в чемоданах заключенных. Немцы делали это специально, чтобы унизить евреев.

Жесткие лагерные процедуры соблюдались строго и насаждались с применением силы. Каждый день жизни заключенного состоял из длинной череды обязанностей и выполнения приказов. Некоторые из них были известны заранее, другие поступали сверху неожиданно, продиктованные лишь злобой или плохим настроением начальника лагеря.

Наш распорядок дня включал в себя раннюю побудку, построение на утреннюю перекличку, многочасовую тяжелую работу, долгое стояние в очереди на ужин, возвращение в барак и вечернюю перекличку. За порядок в бараке здесь тоже отвечал заключенный, в большинстве случаев еврей. Остальные охранники были немецкими эсэсовцами.

Правил нашей жизнью лагерный колокол.

Каждое утро он будил нас своим звоном, сообщал о времени приема пищи, созывал на построения и отправлял спать. Мы подчинялись ему, как стадо коров звону колокольчика на лугу. В том, как обращались с нами в лагере, не было места чему-то личному или гуманному. Нас вызывали, нам приказывали; наша борьба за выживание была пассивной и безмолвной. Вся физическая сторона лагерной жизни находилась вне нашего контроля, мы были только лишь послушными исполнителями. Немцы определяли, когда нам вставать, когда есть, когда работать или принимать душ. Они даже указывали, когда нам должно пользоваться туалетами, не учитывая при этом наши биологические потребности и не допуская никакой приватности.

Единственное, что мы могли контролировать, это наш дух – способность верить в то, что впереди лучшее будущее, при этом сознавая, что существует высокая вероятность не дожить до освобождения.

Работа в лагере – это тяжелый труд, справиться с которым не всегда позволяло наше плохое физическое состояние и имеющиеся у нас навыки.

Немцы разделили нас на несколько рабочих команд, для каждой из которых было определено место работы. Мы с Шани попали в команду, занимавшуюся рытьем траншей, что требовало больших физических усилий.

Заключенные на объекте предупредили, что надолго нас не хватит. После нескольких месяцев постоянного недоедания мы исхудали и ослабли, а потому решили рискнуть и попросить Друкера, старосту блока, о переводе на менее изнурительную работу. В конце рабочего дня мы подошли к нему со слезами на глазах и объяснили, что у нас нет сил копать.

Нам повезло. Друкер сказал, что попытается организовать наш перевод на другое, более легкое задание. Он также ясно дал понять, что не сможет перевести нас вместе и что нам придется расстаться. Мы согласились.

В тот же вечер, на перекличке, мы услышали наши номера и назначения каждого на новую работу. В связи с этим мне пришлось перейти в другой жилой блок, находившийся по соседству с тем, в котором остался Шани.

Меня определили на фабрику, расположенную неподалеку от лагеря, где собирали какие-то устройства. Работать приходилось с токсичными веществами, в том числе со ртутью.

Никакой защитой нас не обеспечили, а в качестве меры предосторожности посоветовали не открывать рот во время работы. После такой инструкции мне стало не по себе от беспокойства, но выбора не оставалось. На фабрике также работали граждане Германии, которые относились к нам более гуманно, чем охранники.