Лимор Регев – Мальчик из Блока 66. Реальная история ребенка, пережившего Аушвиц и Бухенвальд (страница 14)
Для поддержания порядка и атмосферы страха нацисты строго наказывали за любое нарушение инструкций. Тем не менее некоторые заключенные не оставляли мыслей о побеге из лагеря и пытались придумать, как это сделать. Признаюсь, я никогда не думал об этом, возможно, потому что не видел для этого никаких возможностей. Мы знали, что любая попытка побега будет означать немедленный смертный приговор, и делали все, чтобы вытерпеть и выжить.
Некоторые заключенные пытались красть овощи с лагерного огорода. Мы постоянно мучились от голода, так что искушение было велико. Не у всех получалось устоять перед ним, хотя было ясно, что пойманный будет застрелен. Трупы «преступников», укравших продукты и заплативших за это жизнью, выставлялись на всеобщее обозрение у въездных ворот лагеря.
Однажды мы узнали, что кто-то из заключенных, работавших на огороде, украл картофелину. Согласно строгим правилам, задержанный вор подлежал расстрелу. Вернувшись с работы, мы увидели мертвое тело нарушителя на носилках, прислоненных к воротам лагеря. На груди у него висела табличка: «Такая участь ждет каждого, кто крадет картофель». Даже сегодня, семьдесят шесть лет спустя, та ужасная сцена встает у меня перед глазами.
Трупы «преступников», укравших продукты и заплативших за это жизнью, выставлялись на всеобщее обозрение у въездных ворот лагеря.
Однажды утром офицер-эсэсовец зашел в барак, назвал мой номер и номер одного из моих друзей, Нафтали Гринберга, и, ничего не объяснив, приказал нам идти с ним.
Я помню, как заколотилось сердце. Меня охватил жуткий страх. Неписаное правило лагерной жизни гласило, что ты в какой-то степени защищен, пока остаешься незамеченным. Мы все знали, что вызов любого из нас или отсутствие на рабочем месте не сулит ничего хорошего, особенно если вызывает эсэсовец.
Офицер, вызвавший меня, был венгром, завербовавшимся в СС. Мы знали это, потому что при перекличке каждый офицер говорил на своем родном языке, и этот говорил на венгерском. Он быстро отвел нас в здание администрации лагеря, входить в которое нам строго воспрещалось, и втолкнул в один из кабинетов.
На столе в кабинете стояли две полные миски супа, и рядом с каждой лежало по куску хлеба для каждого из нас. Венгерский офицер приказал нам сесть и поесть, а сам вышел и закрыл дверь. Мы с Нафтали уставились друг на друга, но задаваться ненужными вопросами не стали. Голод пересилил страх, и мы быстро проглотили содержимое мисок и хлеб. Через некоторое время офицер вернулся и отвел нас обратно в казарму. Даже сегодня я не знаю, почему он выбрал именно нас. Возможно, с его стороны это был совершенно случайный единичный поступок.
Значение этого события я понял только много лет спустя.
Начальник лагеря, скорее всего, понял, что война подходит к концу, и решил заранее подготовиться к тому дню, когда Германия проиграет. Венгерский офицер, позвавший нас за едой, выполнил приказ Червински, который считал, что, поступив так, сможет заявить потом, что хорошо заботился о заключенных и даже спас жизнь двум еврейским мальчикам. Он думал, что это поможет, когда настанет день и ему, не исключено, придется предстать перед судом. В течение нескольких лет он вел учет, сохраняя наши имена, и действительно, когда в 1979 году Червински предстал перед судом в Германии, я получил по почте письмо от его адвоката, в котором он призывал меня дать показания в защиту бывшего начальника лагеря.
Да, невероятно. Более чем через тридцать лет после окончания войны в мой дом в Рамат-Гане, Израиль, пришло письмо от немецкого адвоката, в котором он просил меня приехать и дать показания на суде над этим безжалостным нацистским убийцей. Он также предложил мне билеты на самолет в Германию и покрытие всех моих расходов.
Отвечать на письмо я не стал. Когда в Израиль приехал посланный обвинением офицер немецкой полиции, я дал показания, рассказав о своем опыте пребывания в лагере, контролируемом безжалостным убийцей. Не уверен, что это было именно то свидетельство, на которое надеялся Червински.
Я понятия не имел, чем закончилось судебное разбирательство, и однажды позвонил израильскому полицейскому, который сопровождал следователей немецкой прокуратуры. Он ответил, что не знает и что результатов пока нет. В тот момент я решил оставить все как есть и сосредоточиться на своей жизни в настоящем, а не в прошлом.
Благодаря исследованию, проведенному для этой книги, я получил необходимую информацию. Я узнал, что судебный процесс продолжался тринадцать лет и проходил в несколько этапов. Все началось в январе 1978 года, но три с половиной года спустя, в августе 1981 года, рассмотрение дела было остановлено из-за сердечного приступа Червински. Закон требует непрерывности судебного процесса, и впоследствии все двести показаний, данные в ходе разбирательства, включая мои собственные, утратили юридическую силу.
Червински продолжал жить в Германии, недалеко от города Ганновер. Он работал – нет, это не ирония – мясником. В 1985 году его снова арестовали на основании новых свидетельств, представленных прокуратуре бывшим заместителем начальника лагеря Йозефом Шмидтом. Шмидт согласился свидетельствовать против Червински в обмен на иммунитет от преследования его за преступления, совершенные в Лагише. Судебный процесс возобновился, но растянулся надолго из-за состояния здоровья обвиняемого. Все закончилось только в 1989 году, когда бывшему начальнику лагеря исполнилось 66 лет.
С помощью показаний еврейского заключенного в Лагише – Абрахама Шехтера из Израиля – Червински был осужден за убийство двух заключенных в 1944 году и приговорен к пожизненному тюремному заключению.
Должен сказать, что, хотя правосудие наконец восторжествовало и начальник лагеря был наказан в конце своей жизни, эта информация не принесла мне удовлетворения. Червински оставался на свободе более сорока лет после войны. Все эти годы он жил, работал и не платил за свои чудовищные преступления. Да, в итоге суд приговорил его к пожизненному заключению, но для меня этого было слишком мало и слишком поздно.
Трудовой лагерь Лагиша унес жизни многих заключенных. Существует вполне достаточно свидетельств, описывающих необычайную жестокость, с которой эсэсовские охранники обращались с нами. Это было возможно только потому, что им позволялось так себя вести. Более того, их обязывали так себя вести. Они морили нас голодом, заставляли выполнять непосильную работу и избивали дубинками, прикладами винтовок и любым другим оружием, имевшимся в их распоряжении. Без всякой причины они издевались над нами, изобретая различные способы. Сегодня рядом с главными воротами электростанции Лагиша установлен мемориал в память о жертвах лагеря.
Лето закончилось. Мы прибыли в Лагишу в конце мая, а в конце августа в лагере провели отбор перед его закрытием, связанным, вероятно, с наступлением Красной армии. Мы работали в поле с примерно ста пятьюдесятью
Остальных заключенных, с ко-торыми мы были на отборе в Лагише, уничтожили, когда было принято решение о закрытии лагеря. Решив уехать, мы спаслись от неминуемой смерти.
Мы с опаской приблизились. Как я уже говорил, любое нарушение распорядка в лагере было сопряжено с большим риском и сурово каралось.
Шрайбер спросил, хотим ли мы покинуть Лагишу. Мы с Шани переглянулись, и я увидел вопрос в глазах друга. Мы не знали, что ответить. Потом Шани тихо сказал: «Умираешь только лишь раз». Мы ответили утвердительно, и он велел нам приготовиться и сложить вещи на койках.
Готовиться не пришлось – никаких вещей у нас не было.
На следующий день во время утреннего построения офицер зачитал список номеров. Мы оба оказались в нем.
Нас погрузили на грузовики и повезли – куда, мы не знали. Во время поездки никто не проронил ни слова. Ехали недолго, и вскоре грузовик остановился. Нам приказали слезать.
Увидев ворота незнакомого лагеря, я с облегчением вздохнул. Нас привезли не в Биркенау. Нашим новым «домом» стал славный и самый большой трудовой лагерь Моновиц-Буна – Аушвиц-3.
Остальных заключенных, с которыми мы были на отборе в Лагише, уничтожили через некоторое время, когда было принято решение о закрытии лагеря.
Решив уехать, мы с Шани спаслись от неминуемой смерти.
Аушвиц-3
Буна-Моновиц
Аушвиц-3, известный как Буна-Моновиц, был большим лагерем примерно в восьми километрах от Аушвица-1. Лагерь был создан в 1942 году в самом сердце огромного массива немецких фабрик с целью обеспечить принудительными рабочими строительство промышленного центра Буна-Верка. Заключенные называли лагерь просто Буна.
Всего в лагере, рассчитанном на семь-восемь тысяч человек, содержалось десять-двенадцать тысяч заключенных.
Большинство заключенных лагеря были евреями, привезенными из всех уголков Европы. Кроме них, было также небольшое количество немецких и польских уголовников и польских политических заключенных, которые жили в отдельном комплексе. Никаких контактов с ними у нас не было.
Сразу по прибытии в лагерь нас отвели в душевую и велели раздеться. Нам выдали мыло и специальное дезинфицирующее средство. Вооруженные охранники-эсэсовцы привели нас в большую комнату с системой труб на потолке, соединенных с душевыми насадками.