Лимор Регев – Мальчик из Блока 66. Реальная история ребенка, пережившего Аушвиц и Бухенвальд (страница 13)
В августе 1944 года, за месяц до его ликвидации, в лагере находилось около семисот заключенных, размещенных в четырех длинных бараках. Рядом с этими бараками располагалась медицинская клиника, а еще три здания служили складами. Днем и ночью лагерь охраняли тридцать пять эсэсовцев.
Нацисты планировали построить там электростанцию для немецкой компании EVO. Заключенные выполняли самые разные трудоемкие физические работы: прокладывали железнодорожные пути, рыли канавы и разгружали технику и строительные материалы.
Нас высадили с грузовиков у входа в лагерь, где уже находился начальник лагеря Хорст Червински, двадцатидвухлетний поляк, завербовавшийся в СС. Его знали как жестокого, безжалостного садиста. В Лагашу Червински пришел из лагеря смерти Биркенау, где служил некоторое время, и первым делом позаботился о том, чтобы сделать нашу жизнь невыносимой. Некоторые заключенные подверглись без всякой на то причины жестокому, бесчеловечному обращению; другие были хладнокровно убиты.
По сравнению с другими лагерями, условия в Лагише были бы сравнительно приемлемыми, если бы не начальник лагеря, жестокий и хладнокровный убийца, из-за чего мы пребывали в постоянном страхе.
Нас распределили по баракам, похожим на те, что были в Аушвице, – бетонные здания с рядами двухъярусных коек внутри. В каждом блоке был свой «староста» – или блоковый, – отвечавший за порядок. Нас с Шани поместили в блок номер 3, и ответственным за наш блок был поляк по имени Янк Хениг, страдавший легкой хромотой.
Лагерь был немноголюдный и относительно чистый, благодаря чему нам удалось избежать эпидемий. По сравнению с другими лагерями, условия в Лагише были бы сравнительно приемлемыми, если бы не начальник лагеря, жестокий и хладнокровный убийца, из-за чего мы пребывали в постоянном страхе.
Внешность Червински могла ввести в заблуждение. Он был высоким красивым мужчиной, и ничто в его лице не выдавало таившейся внутри чудовищной натуры. Зло не всегда выдает себя какими-то внешними признаками, и зачастую самые свирепые нацистские убийцы выглядят заурядными и ничем не примечательными. Если бы я столкнулся с ними в любой другой ситуации, они, скорее всего, произвели бы на меня приятное впечатление и я бы ни за что не догадался, что в их душе таится злобный дьявол.
Распорядок дня в Лагише был таким же, как и во всех других трудовых лагерях комплекса Аушвиц.
Утро начиналось примерно в половине пятого утра, когда было еще совершенно темно. Нас будили криками, вызывая на перекличку, которая проводилась на специально отведенной для этого площадке –
Даже в лучшем случае перекличка занимала около часа.
В случаях, когда численность стоящих в строю заключенных не совпадала со списочным составом или по каким-либо причинам случалась задержка, мы простаивали иногда по четыре часа, пока начальник лагеря и офицеры запугивали отдельные группы заключенных и издевались над ними.
Поскольку лагерь был небольшой, начальник лично присутствовал на каждой перекличке.
Переклички проводились в любую погоду. Нам повезло в том, что мы прибыли в Лагишу в конце мая, когда установилась относительно приятная погода. Мы с Шани надеялись, что война скоро закончится, по крайней мере до наступления суровой зимы.
Тогда я не знал, что до дня моего освобождения пройдет еще десять месяцев.
Мы делали все возможное для поддержания сил, чтобы оставаться в приемлемой для работы форме даже в те дни, когда бывало трудно подняться, когда едва держали ноги. Появиться на перекличке больным почти наверняка означало незамедлительное вынесение смертного приговора от начальника лагеря.
Червински всегда носил кожаные перчатки. По сей день помню, как он похлопывал ими по ладони, оглядывая стоящих в строю. Ему нравилось издеваться над заключенными, и во время ежедневных перекличек он всегда высматривал тех, кто казался непригодным для работы. Он предлагал заключенным, которые плохо себя чувствуют или имеют какие-либо жалобы, выйти из строя и обратиться к нему. Мы быстро поняли, к чему это приведет, и научились не попадаться в его ловушку.
Когда к нему подходил больной заключенный, несчастного безжалостно избивали. В большинстве случаев жестокая игра начиналась с того, что он размахивал кулаком перед лицом заключенного. После этого многих больных заключенных отправляли в лагерную душевую и велели им ждать там. По окончании переклички Червински подходил к душевым и расстреливал всех из пистолета. Потом тела убитых сжигались.
Пожалуй, тяжелее всего в то время давалось осознание того, что, как бы упорно ни старались мы выжить, дотянуть до конца войны, в конечном итоге жизнь каждого из нас зависела от жестокого, кровожадного человека, и мы могли в любой момент стать жертвами его настроения или прихоти.
Червински нравилось издеваться над заключенными, и во время перекличек он высматривал тех, кто казался непригодным для работы. Когда к нему подходил больной заключенный, его избивали, затем расстреливали.
После утренней переклички раздавали завтрак, если это можно так назвать. Мы получали крошечный квадратный кусочек хлеба, сухой, как опилки, с небольшим кусочком маргарина, приготовленного из химикатов и нисколько не похожего на тот маргарин, который был у нас дома. После этой «трапезы» начинался рабочий день.
Нас разделяли на группы, и каждый получал рабочее задание.
Лагеря-спутники Аушвица-3, в том числе Лагиша, были разбросаны в тех районах, где немцы строили крупные промышленные предприятия. Работали на них в то время в основном подневольные еврейские рабочие.
Нас с Шани определили в группу заключенных, работавших на цементном заводе в промышленной зоне недалеко от лагеря, куда мы ходили каждое утро.
Рабочий день длился долго, и в течение всего этого времени нам строго-настрого запрещалось просто стоять. Любого, кто прекращал работу без причины, расстреливали на месте. Какого-либо установленного перерыва не было, и никакой пищи мы на рабочем месте не получали. После скудного утреннего завтрака никто ничего не ел до самого вечера.
Главным образом мы работали на разгрузке вагонов с цементом рядом с заводом «Сименс».
Это был тяжелый физический труд. Каждый день по двенадцать часов в сутки мы таскали трубы и разгружали вагоны, полные тяжелых мешков с цементом. Недостаток питания сказывался на нашем физическом состоянии, и к и этому времени я был худым, голодным и слабым подростком. Мне еще не исполнилось четырнадцати, и большую часть дня мне приходилось таскать мешки весом по пятьдесят килограммов. Оглядываясь назад и думая об этом сейчас, я не представляю, как мне удавалось переносить такой вес.
Постоянно испытывая чувство голода, мы нередко пытались найти остатки еды в мусорных баках промышленной зоны, хотя и сильно при этом рисковали. Обычно ничего съедобного не попадалось.
Вечером мы возвращались в лагерь. После долгих часов утомительной, напряженной работы нас ждала перекличка, и только после ее окончания нам давали немного «супа», мутной жижи, непригодной даже для скота, не говоря уже о людях. Тот, кому попадались кусочки картофеля, мог считать себя счастливчиком. Завтрак и ужин были нашей единственной едой. В возрасте, когда организм растет и созревает, человеку требуется больше пищи, и из-за постоянного недоедания мы быстро истощались и слабели.
После ужина мы спешили вернуться в бараки, ложились и проваливались в беспокойный, без сновидений сон. Мы ни о чем не думали, в наших головах не было мыслей. В те дни и месяцы жизнь во мне поддерживал только первобытный инстинкт.
Я должен был выжить. Несмотря ни на что.
Мысли были нашими врагами, так же как чувства и желания. Все было направлено только на одно: попытке держаться за жизнь и не сломаться. Предаваться воспоминаниям, погружаться в прошлое было слишком тяжело – мы жили настоящим. Я сознавал это и делал все, чтобы защитить свою юную душу перед лицом ужасной реальности, которая угрожала раздавить ее.
Через несколько недель один из командиров сжалился над нами, потому что мы все были, по сути, еще детьми, и поручил работу попроще и полегче.
Недалеко от лагеря находился большой огород, и нам с Шани дали там новую работу – ухаживать за посадками, сажать и собирать овощи и многое другое. Это было не особенно трудно.
Каждое утро мы покидали лагерь в сопровождении вооруженных эсэсовцев и проходили пешком несколько километров до места работы, нашего большого огорода.
Так продолжалось несколько месяцев.
Немцы сделали все, чтобы сломать нашу человеческую индивидуальность, лишить нас всякой уникальности и превратить в однообразную массу безымянных существ. Мы выглядели одинаково, одевались одинаково и были всего лишь набором цифр. Никто не знал наших имен. На поверках и во всех прочих случаях нас называли только по номерам, вытатуированным у нас на руках.
Ради поддержания единообразия нас обязывали еженедельно обращаться к заключенным-парикмахерам, которые тупыми, незаточенными бритвами сбривали едва успевшие немного отрасти волосы. Делалось это всухую, без воды, мыла или крема, из-за чего процесс получался мучительно болезненным. Те заключенные, которым по каким-то причинам не обрили голову, подвергались суровому наказанию. К счастью, в то время у меня не было волос на теле, но взрослым заключенным приходилось намного тяжелее.