Лимор Регев – Мальчик из Блока 66. Реальная история ребенка, пережившего Аушвиц и Бухенвальд (страница 18)

Люди, шедшие рядом со мной, быстро нагибались и подбирали все, что казалось съедобным. В какой-то момент я тоже заметил на земле несколько яблочных обрезков и, быстро подобрав их, торопливо сунул в рот. Я почти уже забыл, каково яблоко на вкус.

Мы не знали, куда идем и когда остановимся. Дадут ли нам возможность передохнуть? Мы шли, механически переставляя ноги, и, миновав промышленную зону, примерно через семь или восемь километров снова повернули налево. В каком-то месте нам встретился дорожный знак «Аушвиц».

Так продолжалось несколько часов подряд. Мы шли едва ли не с закрытыми от усталости глазами. Шли, как если бы внутри каждого стоял двигатель и мы знали, что как только остановимся и ляжем, его нельзя будет перезапустить, чтобы остаться среди живых.

Кто-то метко назвал эти марши «маршами смерти», потому что каждый, кто не «маршировал», умирал на месте. Тысячи заключенных, которые месяцами переживали ужасы лагеря, погибли в дороге. Силы покидали людей, и они падали на обочине. Одних тут же пристреливали, другие замерзали насмерть. В районе нашего марша температура той морозной зимой 1945 года опускалась до минус двадцати пяти градусов по Цельсию.

Дни были короткие, солнце садилось рано, поэтому большую часть пути мы прошли в темноте при чрезвычайно низкой температуре.

К этому следует добавить отсутствие питательной еды и теплой одежды, физическое истощение и огромное напряжение, необходимое для того, чтобы пройти десятки километров, – это трудная задача даже для физически здоровых людей.

На дорогах лежал снег. Мимо нас часто проезжали немецкие армейские машины, и нам приходилось уступать им место и большую часть времени идти пешком по обочине, где снег скопился высокими сугробами. Марш становился все труднее и труднее, но мы должны были идти в ногу с эсэсовцами, которые поддерживали темп.

По пути мы видели бесчисленные мертвые тела, коченеющие по сторонам.

Зрелище было ужасающее. Мы держались только потому, что наши чувства притупились, сердца ожесточились и души сковало безразличие. Только это и спасало нас, позволяя идти дальше несмотря на все ужасные картины.

Нас безжалостно хлестал ветер. Я не чувствовал ног. Пронизывающий холод проникал под тонкую матерчатую рубашку и охватывал все тело. Температура была около двадцати градусов ниже нуля. Трудно представить, как можно выжить в таких условиях без носков и теплого пальто.

Ночь сменилась днем, но марш продолжался. Измученные, голодные и задыхающиеся, люди тут и там останавливались на мгновение передохнуть и падали в снег. Некоторые, выбившись из сил, просто сдавались.

К счастью, от жажды спасал непрекращающийся снег.

То и дело я ловил себя на мысли, что, может быть, лучше остановиться и положить конец этому кошмару. По сей день не могу объяснить, как выдержал все и продолжал идти столько часов подряд.

К вечеру мы прибыли на заброшенную фабрику и наконец получили разрешение остановиться. Каждый спешил занять уголок, чтобы провести ночь относительно комфортно. Повсюду лежали измученные, обессиленные люди. Найти свободное место оказалось нелегко. Многие из тех, кто уснул в тот вечер, так и не проснулись на следующее утро.

Марш продолжился. Мы все еще не знали, куда нас ведут, но к этому моменту мы уже привыкли к неопределенности, которая стала правилом в нашей жизни. Ночью мы пришли в концентрационный лагерь Гляйвиц, который находился недалеко от железнодорожной станции.

Я не чувствовал ног. Пронизывающий холод проникал под тонкую матерчатую рубашку и охватывал все тело. Температура была около двадцати градусов ниже нуля. По пути мы видели бесчисленные мертвые тела, коченеющие по сторонам.

Лагерь закрывался, и повсюду царила суматоха.

Я стал искать местечко, чтобы отдохнуть.

Не могу описать словами, какая радость охватила меня, когда среди других заключенных я увидел своего хорошего друга Шани. Мы снова были вместе.

Мы устроились на складе с кучей одежды, радуясь возможности вытянуться на полу, и проспали всю ночь как убитые. В Гляйвице нам пришлось провести несколько дней без еды и воды, под строгим надзором солдат СС.

Издалека доносились звуки почти непрерывной артиллерийской канонады. Русская армия продолжала наступление.

А пока нам оставалось только ждать указаний эсэсовцев относительно дальнейшей эвакуации в неизвестном направлении.

Бродя однажды по опустевшему лагерю в поисках какой-нибудь еды, мы добрались до брошенного барака, в котором, по всей видимости, жила лагерная охрана. Шани попалась на глаза лежащая на полу тумбочка, и когда мы перевернули ее, то обнаружили пакетики с порошком цикория, который применяется для приготовления заменителя кофе при отсутствии настоящего. Цикорий – мясистое растение, произрастающее в природе, и напиток с ним по вкусу немного напоминает кофе. Шани тут же набил пакетиками карманы.

– Зачем он тебе? – спросил я.

Не имея никакой другой пищи, мы разделили находку пополам и в течение семи дней ели порошок всухую.

Однажды утром эсэсовцы криками выгнали нас из бараков, заставили построиться и повели к железнодорожному депо. Сесть не разрешили, и мы стояли и ждали прибытия поезда, который увезет нас в неизвестность.

Ближе к вечеру издалека донесся дребезжащий звук, и вскоре рядом с нами остановился состав из открытых грузовых вагонов высотой чуть выше метра. Обычно в таких вагонах перевозят крупный рогатый скот, но сейчас в них намело снега. Единственным плюсом было то, что они хорошо продувались, но этот плюс был и минусом, потому что от холода нас ничто не защищало.

Ходили слухи, что нас повезут в Германию, но где именно находится наш конечный пункт назначения, наверняка никто не знал.

В этой полной неопределенности нам оставалось утешаться тем, что мы снова вместе.

Шани посмотрел на меня и сказал:

– Мойши, я побью тебя, если ты бросишь меня и исчезнешь.

Исчезать я не собирался.

Нам приказали садиться, но сидеть при таком плотном скоплении тел было невозможно, поэтому мы стояли, набившись в вагон как сельди в бочке, замерзшие до костей.

Так началось путешествие на поезде.

Пережили это путешествие не все, и мертвых мы складывали в углу вагона.

По мере того как их становилось больше и больше, появлялось свободное место, что позволяло опуститься на колени и дать передышку ногам.

Прошло уже четыре дня с тех пор, как нам в последний раз давали какую-либо еду. И так продолжалось еще несколько следующих дней.

Попытайтесь себе это представить.

Состав с вагонами для скота, медленно катящийся в неизвестном направлении.

Январь, разгар зимы. Ужасный холод. Врывающийся в вагоны ветер, от которого негде укрыться. Полное отсутствие еды. Мы сидели съежившись, в продуваемой насквозь одежде, без носков. Хотелось просто закрыть глаза и погрузиться в вечность. Некоторые так и делали, но большинство из них, уснув, уже не просыпались.

В первый день непрерывно шел снег, дававший нам воду и шанс выжить. Но уже в первую ночь более половины заключенных в вагоне замерзли насмерть. Мне было четырнадцать лет и четыре месяца. В обычной жизни взрослые оберегают подростков от прямого контакта со смертью.

Что же касается меня, то к январю 1945 года я уже прошел суровую закалку. За девять месяцев, прошедших с тех пор, как я поднялся с мамой и Арнольдом в вагон для перевозки скота, мне пришлось столкнуться со смертью в самых разнообразных, жестоких и безобразных видах.

Январь, ужасный холод. Врывающийся в вагоны ветер, от которого негде укрыться. Полное отсутствие еды. Мы сидели съежившись, в продуваемой насквозь одежде. Не знаю, как мне удавалось держаться, когда многие другие навсегда закрыли глаза.

Мы потеряли интерес ко всему, стали безразличны почти ко всему, утратили все, кроме воли к жизни. Те из нас, кто потерял интерес даже к жизни, сдались и погибли.

Мы с Шани попытались пристроиться к стенке вагона, прислониться и хоть немного отдохнуть. Оглядевшись, мы увидели нашего ровесника, паренька из Берегсаса по имени Альбергер. Ему удалось выжить в лагере вместе со своим отцом. Его отец предупреждал нас на протяжении всей поездки, чтобы мы не засыпали, просил не уступать, не сдаваться.

– Ешьте снег и держитесь; тот, кто заснет, замерзнет насмерть, – снова и снова повторял он.

Я не знаю, как мне удавалось держаться, когда многие другие сломались и навсегда закрыли глаза. Помню, что ставил перед собой только одну цель: бодрствовать, дышать.

На второй день снегопад прекратился. Без снега жажда стала почти невыносимой. На одной из остановок я почувствовал, что больше так не могу и что мне необходимо что-нибудь выпить. Охранники позволили нам ненадолго спуститься, и я решил подойти к одному из солдат. Рискуя жизнью, я попросил его наполнить для нас емкость горячей водой, которая вытекала из котлов рядом с локомотивом поезда. Я сказал Шани, что солдат не застрелит нас, но даже если бы он это сделал, жизнь каждого из нас уже не представляла большой ценности.

К счастью, охранник согласился. Вода, которую он принес, спасла нас.

Поезд продолжал идти дальше и дальше. Время от времени мы останавливались на какой-нибудь станции, но выходить из вагона нам больше не разрешали. На какой-то станции, где поезд остановился для пополнения запасов угля, мы увидели возвращающихся с фронта солдат. Их поезд остановился на соседнем пути. Они бросили нам немного еды.