Лиля Саваренская – Две Ольги (страница 7)

На другом конце страны, во Владивостоке, время измерялось не свадьбами и рождениями, а километрами и секундами. Ольга Кравцова росла в железных тисках Ирины Николаевны, превращаясь в безупречную, безжалостную к себе спортивную машину. Смерть родителей выжгла в ней все лишние девичьи эмоции, оставив лишь глухую, яростную целеустремлённость. Ирина Николаевна выжимала из неё всё, контролируя каждый вздох, и это принесло свои страшные, долгожданные плоды. 2005 год стал для двадцатилетней Кравцовой годом абсолютного триумфа.

Дистанция сто метров, вольный стиль. Чемпионат России, на который они так долго прорывались.

Вспышка стартового пистолета. Ольга ворвалась в воду олимпийского бассейна, не чувствуя ничего, кроме дикого, звенящего азарта. Её длинные руки резали гладь с частотой поршней, мышцы горели от предельного напряжения, но она упрямо шла вперёд, обгоняя фавориток из столицы. Последний метр. Яростный рывок, касание финишного щита и тяжёлый, жадный выдох над водой. Оля сорвала очки и посмотрела на электронное табло. Первое место. Золото. Оглушительный рёв трибун потонул в её ушах, а на бортике Ирина Николаевна впервые за все годы победно вскинула руки вверх.

Эта золотая медаль на стометровке перевернула всё. Кравцову официально включили в основной состав национальной сборной и переводили в Москву, на главную тренировочную базу.

В раздевалке «Олимпийца», когда шум трибун утих, Ирина Николаевна сухо заполняла документы на перевод. Ольга подошла к ней, ещё не смыв до конца капли бассейновой воды, и твёрдо положила ладонь на край стола.

— Я не поеду туда одна, Ирина Николаевна, — глухо произнесла Оля, глядя тренеру прямо в глаза.

— Что за глупости, Кравцова? — женщина даже не подняла головы. — Там федеральный центр, лучшие специалисты страны. Мой контур здесь закончен, я выжала из тебя максимум. Дальше тебя поведут другие люди.

— Мне не нужны другие! — Оля резко подалась вперёд, и её голос зазвенел от упрямства. — Вы меня вытащили, вы из меня этот результат зубами вырвали. В Москве меня сожрут, я там чужая. Поезжайте со мной. Станьте вторым тренером в олимпийской группе, добейтесь этого места через министерство. Вы ведь сами мечтали о Пекине, о реванше! Мы должны дойти до конца вместе. Пожалуйста.

Ирина Николаевна застыла. Её сухие пальцы сильнее сжали авторучку. Она долго смотрела на Ольгу — взрослую, сильную двадцатилетнюю Кравцову, в которой сейчас с новой силой полыхнул тот самый жёсткий дальневосточный характер, способный терпеть любые нагрузки. Старая женщина медленно закрыла папку.

— Хорошо, Оля, — едва заметно кивнула она, и на её каменном лице проступила едва уловимая гордость. — Я подам официальное ходатайство на совместный перевод. Буду твоим личным тренером в Москве. Но учти: пощады там не жди. Спрос будет вдвое строже.

Круг замкнулся. Осенью 2005 года, спустя четыре года после той страшной катастрофы на МКАДе, двадцатилетняя Ольга Кравцова вместе с Ириной Николаевной осторожно ступили с трапа самолёта на раскалённый столичный асфальт в Домодедово. Она вернулась в город, который когда-то забрал у неё родителей. Она приехала побеждать, совершенно не подозревая, что в тихом районе Филей её тёзка Лёля баюкает новорождённого Данилу Глебовича, а в кармане её старого пальто всё ещё лежит стальной железнодорожный трёхгранник, ждущий своего часа.

Глава 8

Глава 8. Чужие стены

— Ты обещал быть в семь, Глеб! В семь! А сейчас половина одиннадцатого! — Лёля говорила полушепотом, но её голос буквально звенел от ярости. Она стояла посреди тёмного коридора филёвской квартиры, до белизны в суставах сжимая в руках свёрнутую детскую пелёнку. Из глубины комнаты доносилось тихое, прерывистое сопение новорождённого Дани. — Я весь день одна! Маме плохо, у неё опять скакало давление, а мне нужно было сдать курсовую в университет!

Глеб стоял у двери, прислонившись спиной к косяку. От него пахло уличной сыростью, табачным дымом, перегаром и едва уловимым, чужим ароматом дорогих женских духов. Гитара в чехле за его спиной сейчас казалась Лёле не символом той романтичной школьной любви, а тяжёлым, эгоистичным грузом, который тянул их маленькую семью на дно.

— Ну Лёль, началось, — Глеб устало потёр лицо ладонью, даже не пытаясь пройти дальше прихожей. — У парней струны полетели, мы застряли на студии, записывали демо. Это мой шанс, понимаешь? Нас могут заметить. Ты же сама говорила, что веришь в меня.

— Я верила в шестнадцать лет, Глеб! А сейчас у нас ребёнок! — Лёля шагнула к нему, и в тусклом свете уличного фонаря из окна её лицо показалось чужим, повзрослевшим и жёстким. — Твои демо-записи не купят Дане смесь. И они не вылечат маму. Мне надоело тащить всё на себе, пока ты играешь в великого музыканта.

— Да пошла ты со своим режимом и правилами! Стала копия своей мамаши, — зло выплюнул Глеб, резко развернулся, грохнув дверью так, что в прихожей звякнуло зеркало, и ушёл обратно в глухую московскую ночь.

Лёля осталась стоять в темноте, тяжело и прерывисто дыша. Из кухни на цыпочках, кутаясь в шаль, вышла Елена Борисовна. По её измученному лицу было видно, что она слышала каждое слово. Мать мягко обняла Лёлю за плечи и потянула к столу, где всё ещё стоял недопитый чай.

— Не разбуди Данечку, дочка, — тихо прошептала Елена Борисовна, гладя Лёлю по подрагивающей руке. — Я ведь тебе говорила, Лёля… Творческие люди — они для семьи не созданы. Им только аплодисменты нужны. А вот Денис… Денис сегодня трижды звонил, спрашивал, как моё сердце, новые ампулы своего лекарства из лаборатории привёз. Он ведь такой правильный, такой положительный, Лёлечка. Настоящая опора. Весь в отца твоего, Павла Андреевича. На него в любой беде положиться можно, он никогда не бросит и не опоздает. Подумай об этом, дочка. Пока не поздно.

Лёля промолчала, бережно обнимая мать, но внутри у неё всё сжималось от глухой обиды. Она любила Глеба, но казённая правильность Дениса, которую так хвалила мама, сейчас казалась ей пугающе заманчивой на фоне пустых карманов и запаха чужих духов.

Чтобы успокоиться, Лёля позже зашла в свою комнату, подошла к комоду и, сама не зная зачем, выдвинула самый дальний ящик. Под ворохом старых бумаг лежал холодный стальной трёхгранник Кравцовой. Лёля сжала его в кулаке, чувствуя, как металл врезается в кожу. У неё было всё: муж, ребёнок, дом — но прямо сейчас этот мир казался ей картонным. Она спрятала ключ обратно в ящик и пошла к Даньке. Глеб не вернулся ни через час, ни утром.

В эти же часы на другом конце Москвы, в казённых сумерках гостиничного номера при Центре олимпийской подготовки, Ольга Кравцова бросила на пол тяжёлую спортивную сумку.

Комната встретила её спартанской пустотой: две узкие кровати, серый линолеум, выцветшие обои и стойкий запах казённого мыла и старой пыли. Окно выходило на бесконечные дорожки спорткомплекса, за которыми глухо шумела ночная столица. Москва не ждала Ольгу, она равнодушно обдала её гарью и шумом прямо на выходе из Домодедово.

Ирина Николаевна вошла следом, аккуратно поставила у двери свой строгий чемодан и первым делом подошла к окну, проверяя, плотно ли закрыта форточка — сквозняки перед осенними стартами были недопустимы.

— Ну что, Кравцова, приехали, — тренер повернулась, и её каменное лицо при тусклом свете одинокой люстры показалось ещё более суровым. — Обживайся. Завтра в восемь утра — общее собрание медицинского и тренерского штаба. Нас тут никто с караваями встречать не будет, московские тренеры уже косятся на твою золотую медаль. Ты для них — провинциальная выскочка, которая заняла чьё-то тёплое место в сборной.

Оля молча присела на край жёсткой кровати, даже не снимая куртки. На тумбочке у зеркала лежал выданный на вахте пропуск в бассейн и медицинская карточка с гербом Министерства спорта.

— Мне плевать, Ирина Николаевна, — глухо ответила Оля, глядя на свои ладони, которые за четыре года так и не отвыкли от запаха хлорки. — Пусть косятся. Я приехала плавать, а не дружить с ними.

— Правильный настрой, — одобрила старая женщина, открывая свой блокнот с тренировочными графиками. — Помни, ради чего мы здесь. Олимпиада в Пекине через три года. И в этих чужих стенах ты должна стать вдвое сильнее, чем была во Владивостоке. Иди в душ и спать. Время пошло.

Оля кивнула, но стоило Ирине Николаевне выйти в свой соседний номер, как двадцатилетняя пловчиха Кравцова подошла к окну. Она смотрела на чужие московские огни, чувствуя, как внутри закипает та самая глухая дальневосточная ярость. Она вернулась в город-убийцу, чтобы забрать своё золото.

Утро следующего дня ворвалось в Центр олимпийской подготовки сырым осенним светом. В восемь часов Денис Игоревич сидел в своём рабочем кабинете. Он задумчиво смотрел на медицинскую карту Кравцовой, напряжённо соображая, под каким предлогом ему с ней встретиться, как вдруг этот момент был жёстко нарушен.

Дверь открылась без стука. На пороге появились двое — массивные, широкоплечие мужчины в кожаных куртках, от которых за версту несло качковской бандитской силой. Они бесцеремонно зашли внутрь, и один из них сразу запер за собой замок, а второй по-хозяйски опустился на стул напротив стола молодого доктора.

Денис оторвался от медицинской карты Кравцовой и удивлённо изогнул бровь. Как руководитель научно-медицинской группы, он привык к крупным ребятам, но эти двое в регламент сборной явно не вписывались.