Лиля Саваренская – Две Ольги (страница 27)

Глава 20. Выход в свет

Позднее утро. Солнце уже высоко, за окном филёвского двора — обычная московская суета: кто-то выгуливает собак, молодые мамы с колясками, редкие машины. В квартире тихо, только из кухни доносится негромкий разговор и звон чашек.

Елена Борисовна сидит на кухне, укутанная в пуховый платок, хотя в комнате тепло. Перед ней — чашка некрепкого чая и тарелка с сушками. Она смотрит в окно, задумавшись.

Ирина Николаевна хлопочет у плиты. Варит кашу Даньке — на молоке, с маслом, «правильную кашу, не эту дрянь из пакетиков». Её стальная фигура в фартуке выглядит почти нелепо, но она уже освоилась. Даня сидит на высоком стуле, болтает ногами и терпеливо ждёт.

— Ты бы присела, Ирина Николаевна, — говорит Елена Борисовна, не оборачиваясь. — Не суетись.

— Суета — это движение, Елена Борисовна. А движение — это жизнь, — тренер ставит тарелку перед Даней. Он хватает ложку, но она перехватывает его руку: — Погоди, горячо. Дуй.

Даня дует, смешно вытянув губы. Ирина Николаевна садится напротив Елены Борисовны, наливает себе чаю — крепкого, почти чёрного.

— Хороший парень, — кивает она на Даню. — С хваткой. Спортсменом будет.

— Ой, не говорите, — вздыхает Елена Борисовна. — Лёлька вон тоже спортом занималась, пока… — она не договаривает, машет рукой.

— Пока замуж не выскочила, — заканчивает Ирина Николаевна жёстко. — Не жалейте её, Елена Борисовна. Жалость — плохой тренер.

— Я не жалею. Я за неё боюсь. Одна, с ребёнком, без работы…

— А мы на что? — Ирина Николаевна ставит чашку на стол. — Я пока ноги ходят, буду с Данькой. А вы… вы её подтолкните. В конце концов, не век же ей в четырёх стенах сидеть.

Елена Борисовна молчит. Потом медленно кивает.

— Знакомая одна есть… У неё муж в крупной фирме. Говорят, молодых специалистов берут. С достойной зарплатой.

— Вот и позвоните, — командует Ирина Николаевна. — Прямо сегодня.

Она встаёт, подходит к Дане, проверяет, всё ли он съел.

— До тарелки вылизывать, — говорит строго. — Я в вашем возрасте на завтрак по две котлеты с кашей ела.

Даня послушно соскребает остатки каши.

Ирина Николаевна поворачивается к Елене Борисовне:

— А Лёлька пусть спит. Набирается сил. Сегодня у неё трудный день будет.

— Какой?

— День, когда она решит, кем хочет быть. Женщиной или девочкой.

Она убирает посуду в мойку. За окном всё так же течёт московская жизнь. А в маленькой филёвской квартире на кухне две старухи, когда-то чужие, а теперь почти родные, пьют чай и строят планы.

Тишину кухни разорвал топот босых ног. В дверях, тяжело дыша, стояла Лёля — в старой футболке, спортивных штанах, с растрёпанными волосами и сонными, испуганными глазами.

— Мама! — выпалила она, не глядя на Ирину Николаевну. — Укол! Даня! Я проспала…

— Тихо, — голос Ирины Николаевны резанул, как свисток на тренировке. — Даня уже позавтракал, уколы сделаны, вещи собраны.

Лёля замерла, переводя взгляд с тренера на мать и обратно.

— Вы… вы сделали?

— А ты думала, кто? — Ирина Николаевна поднялась из-за стола, взяла Лёлю за плечи, усадила на стул. — Сиди. Пей. Вон чай. Остыл уже.

Она налила чаю в большую кружку, пододвинула к Лёле. Та механически взяла её, согрела ладони.

— Что вы тут… обсуждаете? — спросила она, оглядывая стол, сушки, чашки.

— Твоё будущее, — ответила Елена Борисовна, не поднимая глаз.

— Моё будущее? — Лёля усмехнулась. — Какое будущее? Я — мать-одиночка без работы и без…

— И без права ныть, — перебила Ирина Николаевна, садясь напротив. — Слушай сюда. Сейчас мы с Еленой Борисовной собираемся и идём с Даней гулять. В парк. Дышать воздухом.

— А я?

— А ты идёшь на собеседование.

Лёля поперхнулась чаем.

— Куда?!

— В крупную фирму, — спокойно сказала Елена Борисовна. — Помощником аналитика. У них есть программа для молодых специалистов. Я договорилась.

— Мама! Я ничего не умею! Я не работала ни дня…

— Научишься, — отрезала Ирина Николаевна. — Я в двадцать лет из Хабаровска в Москву приехала, никого не знала. А ты — москвичка. Твоя мать рядом. Я — рядом. Даня под присмотром. Всё.

Лёля смотрела на неё, открыв рот.

— Вы не оставляете мне выбора.

— Выбор ты сделала, когда замуж выходила, — тихо сказала Елена Борисовна. — Теперь расплачиваешься. Но не одна. Мы с тобой.

— Я просто помогаю, — тренер поднялась, одёрнула кофту. — Привыкла, знаешь, чтобы всё по делу было. А у тебя, Лёля, дело теперь одно — работа. Всё остальное мы берём на себя.

Лёля взяла кружку обеими руками, отпила чай — горьковатый, с бергамотом.

— А если у меня не получится?

— Получится, — сказала Елена Борисовна.

— Не получится — повторим, — сказала Ирина Николаевна.

Они смотрели на неё — две женщины, чьи жизни когда-то разбились, но которые не сломались.

— Ладно, — выдохнула Лёля. — Я попробую.

— Вот и умница, — кивнула Ирина Николаевна. — А теперь марш умываться, причёсываться. Через сорок минут выходим.

Она повернулась к Елене Борисовне:

— А мы пока соберём Даню.

Лёля поднялась, пошла к двери. На пороге обернулась.

— Спасибо вам, — сказала она. — Обеим.

— Не благодари, — ответила Ирина Николаевна, не глядя. — Лучше устройся.

Ровно через полчаса дверь комнаты открылась.

Лёля вышла — причёсанная, в строгой юбке и блузке, которую не надевала со времён универа. Туфли на низком каблуке, волосы собраны в аккуратный пучок. Она выглядела лет на пять старше, но собраннее и увереннее.

Ирина Николаевна окинула её взглядом с ног до головы.

— Ну, — сказала она, — красавица. Боец.

— Правда? — Лёля провела ладонью по юбке, разглаживая невидимые складки.

— Правда, — ответила Елена Борисовна. Мать смотрела на дочь с такой гордостью, что у Лёли защипало в глазах. — Совсем взрослая.

— Давно пора, — добавила Ирина Николаевна, натягивая куртку. — В общем, Лёля, ты идёшь на работу. Мы — гулять. Если что — звони.

Лёля подошла к Даньке, присела на корточки.