Лилия Романова – Невеста Пепельного князя. Во власти проклятого дома (страница 1)

Лилия Романова

Невеста Пепельного князя. Во власти проклятого дома

Глава 1. Пепельная ночь

Жар ударил в лицо раньше, чем пришла боль.

Она ещё не открыла глаз, но уже знала: что-то горело слишком близко. Воздух был сухим, густым, как будто его можно было глотать кусками, и каждый вдох оставлял на языке привкус золы. В ушах стоял гул — не просто шум, а тяжёлое, вязкое дрожание, словно вокруг двигалась огромная невидимая машина, перемалывающая камень, кости и ночную тьму в одно серое месиво.

Потом к жару прибавились голоса.

Не слова. Сначала — лишь низкий ритм, повторяющийся, как удары колокола под землёй. Мужские голоса, много, в унисон. Хриплые, чужие, не похожие ни на молитву, ни на песню. И только когда этот ритм прокатился по ней второй раз, пробрался под кожу и дошёл до сердца, она резко вдохнула и открыла глаза.

Небо было чёрным.

Не городским, не летним, не тем мягким тёмным небом, в котором хотя бы угадываются звёзды. Это было другое небо — тяжёлое, угольное, затянутое дымом, с редкими багровыми всполохами, будто где-то далеко за горизонтом тлел лес или медленно умирал закат, который не мог догореть до конца.

Она лежала на камне.

Холод от плиты пробирал сквозь одежду, хотя жар со всех сторон шёл такой, что кожа на лице ныла. В первый миг ей показалось, что она ещё в машине, что всё это — искажённый обрывок последних секунд: удар, визг тормозов, свет фар, чья-то рука на руле, резкий поворот, крик. Но под пальцами был не пластик, не ткань сиденья, не стекло. Шероховатый камень, испачканный чем-то мелким и сухим. Она машинально сжала ладонь и увидела на коже серый пепел.

Её пульс рванул вверх.

Она дёрнулась, попыталась сесть — и мир качнулся. Вокруг вспыхнули огни. Высокие чаши с белым пламенем, расставленные кругом. Каменные столбы, увитые тёмными лентами. Люди в длинных серых одеждах. Их было не меньше двух десятков, и все стояли полукругом, оставляя перед плитой свободное пространство, как будто она лежала в центре сцены, на которой ей самой никто не объяснил роль.

Они смотрели на неё.

Некоторые — с ужасом. Некоторые — с жадным, лихорадочным ожиданием. Один старик с обритой головой, чьё лицо казалось высохшим до кости, смотрел почти с благоговением.

Она резко села.

Голова тут же отозвалась тупой болью. Перед глазами на миг поплыли чёрные пятна. Дышать стало ещё труднее, потому что запах теперь был не только дымный. Сладковатый, тяжёлый, тошнотворный. Как на похоронах, где слишком много лилий, воска и чего-то необратимого.

Она обернулась.

За её спиной возвышался помост из чёрного камня. На нём горел высокий костёр — не ярко, а густо, с плотными белёсыми языками пламени, которые почти не колебались на ветру. У костра стоял открытый каменный саркофаг. Пустой.

По позвоночнику пробежал холод.

— Что... — голос сорвался. Она сглотнула, снова попробовала, на этот раз громче. — Что происходит?

Никто не ответил.

Ритм голосов оборвался. Наступившая тишина показалась ещё страшнее. Она слышала, как трещит огонь, как шуршит под порывами ветра ткань на чужих одеждах, как где-то высоко, в черноте неба, каркает птица или что-то на неё похожее.

Она посмотрела на свои руки. Ногти целы. Кожа на пальцах без ожогов. На ней по-прежнему были джинсы, тонкий свитер и пальто, которое она накинула перед тем, как выбежать из дома. От нелепой узнаваемости этой одежды захотелось расплакаться.

Дом.

Память ударила не сразу, а кусками, как битое стекло.

Телефон на кухонном столе. Экран, вспыхнувший чужим сообщением. Имя, которое она знала слишком хорошо. Не её имя. Слишком интимный текст. Слишком поздний час для “ошибки”. Потом голос Артёма — усталый, раздражённый, уже не оправдывающийся, потому что оправдываться он перестал, едва понял, что она всё увидела. Его лицо. Его спокойствие. Самое страшное — даже не вина, а спокойствие. Будто разговор этот назрел давно, просто ему было лень его начинать.

«Ты всё равно вечно несчастна, Лера».

Вот это она помнила точно. Не крик. Не хлопок двери. Не как сбивала ключи с полки трясущимися руками. А именно эту фразу — усталую, почти брезгливую. Словно её боль была для него не трагедией, а неудобством.

Потом дорога. Мокрый асфальт. Слёзы, из-за которых расплывались огни. Звонок от матери, который она сбросила. Резкий свет в боковом стекле. Скрежет металла. И — огонь.

Она снова посмотрела вокруг. Это не больница. Не шок. Не сон после сотрясения. Ничто здесь не походило ни на что знакомое.

— Где я? — спросила она уже тише.

Старик, стоявший впереди, сделал шаг.

Его одежда отличалась от остальных. Более тёмная, с длинными рукавами, вышитыми серебристой нитью, которая в свете пламени казалась белой. На шее висела цепь из чёрных звеньев, и к ней был прикреплён плоский диск, похожий на обожжённую монету.

— Не двигайтесь, — произнёс он.

Говорил он на русском.

И от этого стало ещё хуже.

Лера уставилась на него.

— Где я? — повторила она, уже резче. — Что это за место? Кто вы такие?

Старик поднял руку, будто её слова не заслуживали прямого ответа.

— Пепел услышал. Обряд не прерван.

Те, кто стоял за ним, будто выдохнули разом. Шёпот пробежал по кругу, как ветер по сухой траве.

— Я не понимаю, — сказала Лера. — Я попала в аварию. Мне нужен врач. Телефон. Полиция. Кто-нибудь нормальный, а не...

Она не договорила, потому что двое людей в сером шагнули к плите.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Лера соскочила на землю с другой стороны, едва не поскользнувшись на россыпи пепла. Ноги слушались плохо, колени дрожали, но страх придал телу ту ясность, которой у него не было ни минуту назад.

— Не трогайте меня!

Один из мужчин остановился. Молодой, широкоплечий, с узким шрамом у виска. На поясе у него висел нож в тёмных ножнах.

— Госпожа, — сказал он натянуто, словно слово было ему чуждо. — Вы не должны сходить с ложа до завершения свидетельства.

— Какого ещё свидетельства? Я вообще не должна была здесь оказаться!

— Должны, — сухо сказал старик. — Иначе пепел не принял бы вас.

Она сделала шаг назад.

Под подошвой захрустело. Она опустила взгляд — и отшатнулась. На земле вокруг плиты был выложен круг из серого порошка, перемешанного с тонкими белыми костями птиц или мелких зверьков. За кругом, на равном расстоянии друг от друга, в землю были вбиты железные штыри с подвешенными к ним чёрными лентами. На каждой ленте виднелись знаки, будто нарисованные золой и кровью.

Лера с трудом отвела глаза.

— Это розыгрыш? Съёмки? Вы больные?

Никто не засмеялся.

Её сердце колотилось всё быстрее. Хотелось броситься в любую сторону, лишь бы уйти из этого кольца света, от этих лиц, от запаха. Но разум цеплялся хотя бы за один вопрос, за одну опору.

— Как вы говорите по-русски?

В этот раз ей ответили не сразу. Старик смотрел на неё, будто взвешивая что-то в уме, потом слегка склонил голову.

— Мы говорим так, как слышит призванная.

— Призванная?

Слово прозвучало нелепо и страшно одновременно.

— Что это значит?

Старик не успел ответить.

С дальнего края площадки раздался новый звук — глухой удар, как если бы тяжёлая створка ворот открылась где-то за стеной. Люди в сером одновременно опустились на одно колено. Даже тот молодой со шрамом, у которого на лице было слишком много напряжения для набожности, резко склонил голову.

Тишина снова изменилась. Стала плотнее.

Лера обернулась.