Лилия Фенек – Цвет его тайн (страница 4)

Аудитория 312 находилась на третьем этаже Южной башни. Это было просторное помещение с высокими сводчатыми окнами, сквозь которые струился холодный, рассеянный свет зимнего дня. В воздухе лениво кружились пылинки. Посреди комнаты, подобно черному глянцевому левиафану, стоял концертный «Стейнвей». Джулиан уже был там.

Он сидел за инструментом спиной к двери, наигрывая гаммы. Для любого другого это было бы скучным техническим упражнением, но для Вивьен пространство аудитории моментально заполнилось идеальными, переливающимися сферами холодного серебра. Каждая нота была выверена с математической точностью, лишена малейшей примеси человеческой слабости или сомнения. Звук был настолько чистым, что об него можно было порезаться.

— Ты опоздала на сорок секунд, — произнес он, не оборачиваясь и не прерывая игры. Его голос, окрашенный в темный индиго, скользнул по стенам, заставляя Вивьен поежиться.

— Я пришла ровно в четыре, — она переступила порог, аккуратно закрывая за собой тяжелую дверь. — Башенные часы только что пробили.

Джулиан наконец опустил руки на колени. Серебряные сферы в воздухе с тихим звоном лопнули, оставив после себя звенящую пустоту. Он медленно повернулся на банкетке. Сегодня на нем была простая белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, обнажающими жилистые предплечья. Темные глаза смотрели на нее с тем же пугающим, отстраненным холодом, что и вчера.

— Башенные часы отстают, виолончелистка. Если мы собираемся играть вместе, ты будешь жить по моему времени. Распаковывайся.

Вивьен молча проглотила колкость. Она достала инструмент, установила пюпитр и села напротив него. Физически они находились в трех метрах друг от друга, но эмоционально между ними пролегала настоящая пропасть.

Джулиан бросил на ее пюпитр плотную папку с нотами.

— Рахманинов. Соната для виолончели и фортепиано соль-минор, третья часть, — сухо скомандовал он. — Andante. Надеюсь, ты умеешь читать с листа лучше, чем ориентироваться во времени.

Вивьен сглотнула. Это была одна из самых красивых и пронзительных вещей в мировой классике, требующая от музыкантов абсолютного душевного резонанса. Играть ее с человеком, который напоминает кусок айсберга, казалось кощунством.

— Готова? — он занес руки над клавиатурой.

— Да.

Он взял первый аккорд. Фортепианное вступление разлилось по комнате темным, глубоким синим цветом с проблесками лунного света. Это было безупречно. Технически совершенно. Но внутри этого звука зияла пустота. Джулиан играл Рахманинова так, словно решал логарифмическое уравнение. Когда подошла ее очередь вступать, Вивьен не выдержала. Она опустила смычок на струны, вливая в глубокий, бархатный звук виолончели все свое подавленное раздражение и тоску.

Ее музыка выплеснулась в комнату густым, пульсирующим рубиновым светом. Она начала оплетать холодные, строгие конструкции Джулиана, словно живая лоза, пытающаяся согреть мертвый камень. Вивьен закрыла глаза, отдаваясь мелодии. Она тянула ноты, делая микроскопические паузы, дыша вместе с ритмом, пытаясь заставить партнера ответить ей тем же. Пытаясь пробить его броню.

Но Джулиан не поддавался. Хуже того — он начал давить.

Его пальцы обрушились на клавиши с пугающей, механической жесткостью. Темно-синий цвет его игры стал плотным, как бетон. Он наращивал темп, не позволяя ей делать эмоциональные оттяжки, загоняя ее в жесткие, математические рамки такта. Он буквально душил ее рубиновый свет своими ледяными гранями, заставляя виолончель звучать суетливо и жалко.

Вивьен сжала зубы и усилила нажим на смычок, пытаясь вырваться из этой акустической клетки. Комната наполнилась какофонией. Серебро и рубин сталкивались в воздухе, разбиваясь друг о друга с ослепительными вспышками. Это была уже не музыка. Это была война на уничтожение, где никто не хотел уступать.

*Бах!*.

Джулиан со всей силы ударил ладонями по клавиатуре. Ужасающий, грязный диссонанс резанул по ушам и зрению Вивьен рваной черной вспышкой. Она резко отдернула смычок.

— Стоп! — его голос прозвучал как удар хлыста. — Что это было?

Вивьен тяжело дышала, чувствуя, как по спине течет липкий пот.

— Это был Рахманинов, — процедила она, глядя ему прямо в глаза. — А вот что играл ты, я не знаю. Может быть, ганон для метронома?

Джулиан медленно поднялся с банкетки. В его взгляде закипала темная, опасная ярость. Он обогнул рояль и подошел к ней так близко, что Вивьен инстинктивно вжалась в спинку стула. От него снова пахло можжевельником и морозной свежестью, но сейчас этот запах казался угрожающим.

— Ты играешь так, словно истекаешь кровью на струнах, — произнес он тихим, звенящим шепотом, нависая над ней. Его аура клубилась вокруг них тяжелым, грозовым облаком. — Ты вываливаешь свои дешевые истерики в инструмент, думая, что это делает тебя гениальной. Ты не контролируешь звук, Моро. Звук контролирует тебя.

— Музыка — это эмоции! — Вивьен вскинула голову, отказываясь отступать. — Если в ней нет жизни, то это просто набор физических колебаний. Ты играешь идеально, Джулиан. Но твоя музыка мертва. В ней нет ни капли тебя. Ты прячешься за техникой.

Его глаза сузились. На долю секунды в его грозовой ауре мелькнул такой пронзительный, болезненный оттенок красного, что у Вивьен перехватило дыхание. Это была старая, глубоко спрятанная рана. Но вспышка исчезла так же быстро, как появилась, вновь замурованная под слоями прозрачного льда.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — его голос стал ровным, почти гипнотическим. — И ты ничего не знаешь об этом месте. Здесь твои эмоции — это твоя слабость. Сент-Эстез выпотрошит тебя, если ты будешь играть с открытым забралом. Комиссии не нужна твоя душа, им нужен идеальный результат. Если ты будешь плакать над каждой нотой, ты сломаешься до первого снега.

Он наклонился еще ближе. Его губы оказались в нескольких сантиметрах от ее виска.

— Я не собираюсь провалить камерный зачет из-за девчонки, которая не умеет держать себя в руках, — прошептал он. — Мы будем играть так, как написано в партитуре. Чисто. Строго. Безупречно. Или ты вылетаешь из ансамбля, а следом — из академии. Выбор за тобой.

Вивьен сидела не шевелясь. Ее сердце колотилось о ребра пойманной птицей. Близость Джулиана, его давящая энергетика и этот ледяной ультиматум вызывали в ней странную смесь ярости и непонятного, пугающего притяжения. Она видела, что за его холодностью кроется не просто высокомерие. Это была защита. Отчаянная, выстроенная годами стена.

— Хорошо, — тихо, но твердо сказала она, глядя в его темные глаза. — Мы сыграем чисто. Но я не стану такой же пустой, как ты.

Джулиан медленно отстранился. Уголок его губ едва заметно дрогнул — то ли в усмешке, то ли в раздражении.

— Посмотрим, — бросил он, возвращаясь к роялю. — С самого начала. И на этот раз, Моро, держи свои цвета при себе.

Вивьен вздрогнула. Она никогда никому в академии не говорила о синестезии. Это было случайное совпадение слов, обычная метафора, но она прозвучала как выстрел в упор. Девушка подняла смычок, чувствуя, как дрожат пальцы. Репетиция началась заново. Они играли до позднего вечера, до стертых в кровь подушечек пальцев и ноющей боли в плечах.

Джулиан раз за разом заставлял ее убирать вибрато, сушить звук, вычищать малейшие эмоциональные всплески. Это было похоже на пытку. Но когда они закончили, Вивьен с ужасом осознала: их дуэт звучал безупречно. Это была пугающая, нечеловеческая красота, рожденная из абсолютного подчинения и жесточайшего контроля. Выходя из аудитории в пустой темный коридор, она понимала только одно. Пробить ледяной панцирь Джулиана Вальтера будет сложнее, чем выжить в самом Сент-Эстезе.

Глава 5.

Утро обрушилось на Сент-Эстез ледяным крошевом, бьющим в высокие витражные окна. Вивьен проснулась от тянущей боли в плечах и стертых до гиперчувствительности подушечках пальцев левой руки — наследие вчерашней изматывающей многочасовой репетиции с Джулианом. Его безжалостный, механический метроном все еще стучал у нее в висках, окрашивая головную боль в холодные, пульсирующие стальным светом вспышки.

Она опустила ноги на ледяной паркет. Соседка по комнате, Хлоя, уже ушла, оставив после себя лишь запах дорогого лака для волос и идеально заправленную кровать. В академии никто не спал долго; время здесь измерялось не часами, а выученными партитурами и отработанными тактами.

Спустившись в Большую трапезную, Вивьен сразу почувствовала, что акустическая атмосфера изменилась. Обычно завтрак в Сент-Эстез проходил под монотонный, приглушенный гул голосов, который сливался для нее в ровный серо-голубой фон — цвет сонной сосредоточенности и подавленной тревоги. Но сегодня воздух в зале вибрировал.

Справа, за длинным дубовым столом, отведенным для студентов курса духовых инструментов, раздавался звук, который рвал этот ровный фон в клочья. Это был плач. Навзрыд, судорожно, с захлебывающимися вздохами. В восприятии Вивьен этот звук вспыхивал грязными, кислотно-желтыми кляксами, от которых моментально заныли зубы.

Плакала миниатюрная рыжеволосая девушка по имени Софи, игравшая на гобое. Ее утешали несколько старшекурсников, но их голоса звучали неуверенно, окрашиваясь в мутный, болотный оттенок растерянности.

Вивьен взяла чашку черного кофе и медленно подошла ближе, остановившись у соседнего стола.