Лилия Фенек – Цвет его тайн (страница 3)

Вивьен сидела в углу, обхватив руками черный углепластиковый кофр, и пыталась дышать на счет. Ее соседка по комнате, Хлоя, ушла на сцену пятнадцать минут назад. Оттуда, из-за массивных двустворчатых дверей Большого акустического зала, не доносилось ни звука — звукоизоляция в Сент-Эстез была совершенной. Это пугало больше всего. Студенты заходили в эти двери один за другим, словно на эшафот, и возвращались с бледными, осунувшимися лицами, не произнося ни слова.

Для Вивьен это ожидание превращалось в физическую пытку. Ее дар синестезии, обычно активирующийся только от звуков, на фоне стресса начал давать сбои. Она видела чужой страх. Он проступал на лицах конкурентов бледными, болезненно-зеленоватыми пятнами, пульсировал в их напряженных венах и оседал в воздухе едким, пепельным туманом. Воздуха катастрофически не хватало.

Двери зала тяжело распахнулись. На пороге появилась Хлоя. Ее идеальная осанка слегка ссутулилась, а на бледной щеке горел нездоровый румянец. Она не посмотрела ни на кого из ожидающих, просто сжала чехол со скрипкой до побелевших костяшек и быстрым шагом направилась к выходу. Ее аура, еще вчера агрессивно-яркая, теперь напоминала потухший, серый пепел.

— Мадемуазель Моро, — стерильно-белый голос мадам Дюбуа разрезал повисшее оцепенение. — Ваша очередь. Инструмент — виолончель.

Вивьен медленно поднялась. Колени казались ватными, а виолончель в руках вдруг стала невероятно тяжелой, словно ее залили свинцом. Она заставила себя сделать первый шаг, затем второй, пересекая невидимую черту между относительной безопасностью холла и пугающей неизвестностью сцены.

Большой акустический зал Сент-Эстез поражал воображение. Это была колоссальная чаша, обшитая темным полированным деревом, спроектированная так, чтобы улавливать даже стук падающей булавки. В центре сцены стоял одинокий стул. Зрительный зал тонул в кромешном мраке, лишь первый ряд партера освещался тусклыми лампами на пюпитрах. Там, в тени, сидела приемная комиссия. Пять безликих силуэтов, чьи ручки сухо скрипели по бумаге. Этот звук вспыхнул для Вивьен мелкими, колючими искрами грязно-желтого цвета.

— Мы ждем, мадемуазель Моро, — донесся из темноты сухой старческий баритон, окрашенный в глухой коричневый оттенок. — Что вы подготовили?

Вивьен села на стул, привычным движением выдвинула шпиль виолончели и уперла его в деревянный пол. Ощущение инструмента между коленями, плотная фактура грифа под пальцами левой руки — все это немного заземлило ее.

— Золтан Кодай. Соната для виолончели соло, опус восемь. Первая часть.

В темноте повисла тяжелая пауза. Выбор был самоубийственным. Это произведение требовало не просто безупречной техники, оно требовало первобытной, животной ярости и абсолютного эмоционального обнажения. Для девятнадцатилетней девушки играть Кодая перед самой строгой комиссией Европы было актом либо высшей гениальности, либо полного безумия.

Вивьен подняла смычок, готовясь извлечь первую ноту, и в этот момент ее взгляд скользнул выше, к темнеющим ярусам галерки.

Там кто-то был. В самой густой тени, облокотившись на бархатный барьер ложи, стоял человек. Вивьен не видела его лица, но ей и не нужно было. От этой фигуры исходило едва уловимое, глубокое сияние темно-синего цвета, переходящего в холодное серебро. Цвет полуночного неба. Джулиан. Он пришел посмотреть на нее. Внутри Вивьен что-то щелкнуло, словно натянулась невидимая струна. Страх испарился, уступив место обжигающему, дерзкому вызову.

Она резко опустила смычок на струны.

Первый аккорд разорвал тишину зала с жестокостью пушечного выстрела. В восприятии Вивьен пространство мгновенно взорвалось густым, пульсирующим багрянцем. Музыка Кодая была дикой, непредсказуемой, она рычала на низких нотах и срывалась в отчаянный крик на верхних регистрах. Вивьен закрыла глаза, отдаваясь этому шторму.

Обычно она старалась контролировать цвета, не позволяя синестезии поглотить себя. Но не сегодня. Сегодня она позволила краскам выплеснуться наружу. Она вспомнила гнилостную ауру старого крыла, холодный голос мадам Дюбуа, высокомерный взгляд Джулиана в пустом коридоре. Всю эту подавленную злость, весь страх перед местом, в котором оказалась, она влила в кончики своих пальцев.

Ее левая рука порхала по грифу с нечеловеческой скоростью, оставляя на мозолях кровавые следы, а правая вгрызалась смычком в струны так, что рвался конский волос. Из-под инструмента вырывались всполохи обжигающего рубинового, тяжелого черного и пронзительного золотого цвета. Они закручивались вокруг нее плотным торнадо, заполняя каждую щель акустического зала. Вивьен физически чувствовала, как музыка бьется о деревянные своды и возвращается обратно, проникая под кожу.

Она не играла по нотам. Она вела бой.

Последнее глиссандо сорвалось со струн отчаянным, кровоточащим звуком, который вспыхнул ослепительно-белой сверхновой и медленно растаял в темноте. Вивьен замерла. Грудь тяжело вздымалась, волосы прилипли к взмокшему лбу, а пальцы правой руки дрожали так сильно, что она едва удерживала смычок.

В зале стояла абсолютная, вакуумная тишина. Не скрипели ручки, не шелестела бумага. Казалось, комиссия забыла, как дышать. Эта тишина была прозрачной, звенящей, лишенной всякого цвета.

Вивьен медленно открыла глаза и с трудом сфокусировала взгляд на галерке. Джулиан все еще стоял там. Он больше не облокачивался на барьер — он выпрямился, подавшись вперед. Даже сквозь разделяющий их мрак она чувствовала тяжесть его взгляда. Его темно-синяя аура теперь мерцала тревожными, электрическими искрами. Он был поражен. Он увидел ее настоящую, ту, что скрывалась за тихим голосом и неуверенными манерами.

— Достаточно, — голос мадам Дюбуа прозвучал хрипло, утратив свою привычную ледяную стерильность. В ее тоне промелькнула грязно-серая нота растерянности. — Мы вас услышали, мадемуазель Моро. Можете быть свободны. Результаты появятся на доске расписаний вечером.

Вивьен молча кивнула. У нее не было сил говорить. Каждое такое выступление выжигало ее изнутри, оставляя после себя лишь пепел и звенящую пустоту. Она бережно убрала виолончель в кофр, щелкнула металлическими замками и, не глядя в сторону комиссии, покинула сцену.

Выйдя в пустой коридор за кулисами, она прислонилась спиной к прохладной каменной стене и сползла на пол. Ноги окончательно отказали. Она прикрыла глаза, пытаясь унять колотящееся сердце.

Послышались тихие, размеренные шаги. Они звучали глубоким индиго. Вивьен даже не нужно было открывать глаза, чтобы узнать, кто к ней подошел. Шаги остановились в полуметре от нее.

— Кодай. Серьезно? — голос Джулиана прозвучал тихо, но в узком пространстве коридора он отразился от стен, окутывая ее темным, прохладным бархатом.

Вивьен подняла голову. Он стоял, засунув руки в карманы черных брюк, и смотрел на нее сверху вниз. В его глазах больше не было того презрительного холода, с которым он прогонял ее из Восточного крыла. Там застыло сложное, нечитаемое выражение — смесь недоверия, настороженности и странного, почти болезненного узнавания.

— Я люблю рисковать, — слабо улыбнулась она, вытирая тыльной стороной ладони испарину со лба.

— Это был не риск. Это было самоубийство, — он прищурился, изучая ее лицо так, словно пытался решить сложную математическую задачу. — Ты играла так, словно за тобой гнались черти. Словно ты пыталась разорвать этот зал на куски. Откуда в тебе столько тьмы, виолончелистка?

— Может быть, я просто впитала ее из стен вашей академии, — парировала Вивьен, вспомнив гнилостную ауру старого крыла.

Джулиан напрягся. Его аура мгновенно ощетинилась острыми, ледяными иглами, а челюсти сжались. Он сделал шаг ближе, так что она почувствовала запах его парфюма — можжевельник и черный перец.

— Следи за тем, что говоришь, — прошептал он, и в его голосе прорезалась сталь. — Здесь стены умеют слушать. И они не прощают тех, кто задает слишком много вопросов или видит то, чего не должен. Завтра в четыре. Аудитория триста двенадцать.

— Что? — Вивьен растерянно моргнула, сбитая с толку резкой сменой темы.

— Завтра в четыре, — повторил он, отстраняясь. Холодная маска вновь сомкнулась на его лице. — Нас поставили в пару для камерного ансамбля. Не опаздывай. Я ненавижу, когда тратят мое время.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и быстро зашагал прочь, растворяясь в тенях коридора. Вивьен смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри зарождается странное, пугающее предчувствие. Сент-Эстез проверял ее на прочность, и она прошла первое испытание. Но, глядя на тающую в воздухе темно-синюю ауру Джулиана, она понимала: главная битва ждет ее впереди.

Глава 4.

Списки поступивших вывесили на тяжелой дубовой доске в главном холле ровно в восемь вечера. Возле них толпились студенты, чьи ауры вспыхивали то ядовито-зелеными искрами облегчения, то мутным, серым пеплом отчаяния. Вивьен протолкнулась сквозь толпу, стараясь не дышать этой чужой, удушливой палитрой эмоций. Ее фамилия значилась в первой десятке. Моро, Вивьен. Виолончель. А напротив, в графе камерного ансамбля, ровным каллиграфическим почерком было выведено: Джулиан Вальтер. Фортепиано.

Никто из студентов не подошел поздравить ее. В Сент-Эстез чужой успех воспринимался как личное поражение. Хлоя, увидев результаты, лишь поджала губы, сухо бросив, что Вивьен «вытащила счастливый, но проклятый билет», потому что Вальтер был любимчиком директора и абсолютным тираном в работе. Вивьен почти не спала ту ночь. Она лежала в темноте, вслушиваясь в завывание альпийского ветра за окном, и пыталась представить, как ее горячая, рваная музыка сможет слиться с ледяной прозрачностью игры Джулиана.