Лилия Фенек – Тень жилого комплекса "Сияющий Лотос" (страница 7)

Мы прошли мимо ещё нескольких рядов, свернули за угол — пространство изогнулось, как это бывает только на снах и в переулках Чунцина, — и оказались перед зданием.

Я не сразу поняла, что это здание. Оно выглядело так, будто кто-то взял фрагмент старого многоквартирного дома — два пролёта лестницы, вестибюль, кусок фасада с тремя окнами — и поставил его посреди рынка, как экспонат. Фасад был серый, с белой плиткой, которая когда-то была модной. Год постройки, если угадывать, — конец восьмидесятых. Почти как «Сияющий Лотос».

Перед входом стояли два бетонных горшка с засохшими цветами.

— Это что? — спросила я.

— Это часть двенадцатого корпуса, — ответил Хань. — Резервная копия, грубо говоря. Когда объект переходит в статус «Призрачный актив», часть его инфраструктуры зеркалится сюда. Не всё — только то, что важно. Лифт, лестница, коридоры.

— Зачем?

— Чтобы был доступ для обслуживающего персонала.

Я посмотрела на него.

— Я — обслуживающий персонал.

— Да.

— Управляющая компания «Золотой Век».

— Именно.

— Чэнь Гоцян об этом знает?

Хань подумал секунду.

— Скорее всего, нет.

— Разумно, — сказала я.

Вестибюль внутри был точной копией вестибюля четвёртой секции двенадцатого корпуса — я знала, потому что бывала там несколько раз по рабочим вопросам. Те же почтовые ящики вдоль стены, один из которых слегка покосился и держался на честном слове. Та же доска объявлений с бумажками разной степени выцветшести: правила пользования лифтом, объявление о собрании жильцов от марта прошлого года, чья-то записка «Верните мой зелёный зонтик, вы знаете кто вы».

Только всё немного сдвинуто. Не сильно — на несколько сантиметров, как будто кто-то перерисовывал по памяти, а не по чертежу, и где-то ошибся в деталях. Почтовый ящик №12 здесь был справа, а в оригинале — слева. Объявление о собрании было от марта, но тысяча девятьсот девяносто второго. Зонтик в записке был не зелёный, а синий, хотя «зелёный» было зачёркнуто и исправлено на «синий» той же ручкой.

Лифт был в дальнем конце — старый, с железной дверью-гармошкой и кнопками в три ряда. Кнопок было слишком много для двадцатидвухэтажного дома. Я насчитала быстро — сорок семь. Некоторые были подписаны цифрами, некоторые — иероглифами, несколько — значками, которые я не опознала.

— Нам на какой этаж? — спросила я.

— Технически — на третий, — сказал Хань. — Там смежная с пятой секцией площадка, с неё можно попробовать установить контакт с жильцами. Но лифт….

— Что — лифт?

Он сделал паузу, которая у другого человека означала бы смущение, а у него означала что-то другое — что-то вроде тщательного выбора формулировки.

— Лифт здесь немного… самостоятельный.

— В смысле?

— Он иногда привозит не туда, куда нажали.

— Не работает, что ли?

— Работает. Просто не всегда по кнопкам. Он считает себя… в некотором роде проводником. Везёт туда, куда, по его мнению, нужно.

Я смотрела на старую металлическую дверь лифта. Дверь смотрела в ответ. У дверей нет лиц, я это знала — но эта дверь смотрела.

— Отлично, — сказала я. — Лифт с собственным мнением.

— Он в целом доброжелательный.

— В целом.

— В целом — да.

Я открыла железную гармошку — она разошлась с металлическим выдохом — и вошла. Кабина была маленькой, тесной, с деревянными панелями, которые в другой жизни были лакированными, а теперь просто были. На потолке — тусклая лампочка за металлической сеткой. На полу — коврик с иероглифом «долголетие», затёртым почти до исчезновения.

Хань вошёл следом, закрыл гармошку.

— Нажмите три, — сказал он.

Я нашла кнопку с цифрой три. Кнопка была тёплой — чуть теплее, чем должна быть кнопка лифта, — и когда я её нажала, она слегка вдавилась с лёгким сопротивлением, как кожа живого существа.

Я убрала палец.

Лифт секунду ничего не делал.

Потом лампочка моргнула трижды.

Потом кабина начала двигаться.

Не вверх. Не вниз.

Вбок — или в направлении, для которого у меня нет слова, потому что оно не входит в стандартный набор пространственных координат. Желудок отметил это движение тихим протестом. Уши заложило, как в самолёте на взлёте, только давление менялось не привычным образом — скорее, как будто кто-то очень плавно менял само качество воздуха.

— Не говорил про «вбок», — сказала я Ханю.

— Я говорил — иногда привозит не туда.

— Это и называется «не туда»?

— Это называется «между», — ответил он спокойно. — Это нормально. Потерпите немного.

Лампочка мигала в ритме, похожем на чьё-то дыхание — медленное, чуть неровное, как у человека, который думает. Деревянные панели стен стали темнее, будто впитали влагу. Запах благовоний, который я почуяла ещё на входе в промежуточное пространство, теперь стал гуще — сандал, кажется, или можжевельник, и под ним — сырость, та особая сырость старых зданий, которая говорит: здесь давно не открывали окна, здесь давно не менялся воздух, здесь время течёт медленнее, чем снаружи.

Движение остановилось.

Я выдохнула.

Открылась гармошка — сама, без моей руки.

За ней было не фойе третьего этажа.

За ней был коридор. Длинный, узкий, с низким потолком и мерцающим дневным светом — таким, каким он бывает в помещениях без окон, когда люминесцентная лампа уже решила умереть, но ещё держится из упрямства. Стены — бетонные, голые, с трубами вдоль потолка. Пол — бетонный, влажный, с отпечатками чьих-то подошв, ведущими в обе стороны и никуда конкретно.

Между этажами.

Буквально. Я посмотрела в конец коридора и увидела, что там — стена, а в ней — вентиляционная решётка. Большая, в полстены, из гнутого металла с ромбическими ячейками. За решёткой было темно.

— Вот здесь, — сказал Хань.

— Между этажами.

— Да.

— Лифт привёз нас между этажами.

— Технически — это пространство между третьим и четвёртым в этом корпусе. — Он вышел из кабины, я за ним. — Оно всегда существовало. Просто у людей нет причин здесь бывать. У лифта — есть своё мнение на этот счёт.

Я подошла к вентиляционной решётке. Приложила руку — металл был холодным и чуть влажным. Из-за решётки тянуло сложносочинённым запахом: жилой дух, который бывает только в домах с историей — чужая еда, чужое мыло, чужой воздух.

И голоса.

Тихие, приглушённые, как будто разговаривают в соседней комнате через закрытую дверь. Я не могла разобрать слов — только интонации. Кто-то говорил отрывисто, кто-то протяжно, кто-то смеялся — и смех был совершенно живым и обыденным, каким смеются над чем-то домашним, несерьёзным, понятным только своим.

— Это они? — спросила я тихо. — Жильцы четвёртой секции?

— Да, — ответил Хань так же тихо. — Они живут. Они не знают в точности, что произошло, — для них дом просто стал немного тише и чуть другого цвета. Как бывает, когда меняется погода.