Лилия Фенек – Тень жилого комплекса "Сияющий Лотос" (страница 11)

— Доставка с сопровождением, — сказала я.

— Что-то вроде того.

Мы вышли из кофейни. Я передала инсулин Ханю — он упаковал его в термосумку с такой аккуратностью, с какой пакуют что-то очень важное, даже если снаружи это выглядит как рутина.

— Три часа, — сказал он. — Идите спать. Я доставлю инсулин и вернусь к двум ночи.

— Вы знаете, где я живу?

Он посмотрел на меня.

— Я курьер, — сказал он просто.

— Это пугает, если подумать.

— Не думайте об этом сейчас. Идите спать.

Я поехала домой на мопеде. Чунцин вокруг меня жил своей дневной жизнью — шумной, плотной, абсолютно не интересующейся тем, что где-то в Лунной щели, за корой старого тополя, существует промежуточное пространство с закрытым ночным рынком и тридцатью восемью заперт людьми, которым нужно домой.

Вот в чём штука с аномалиями, я поняла это именно тогда, на перекрёстке, пропуская грузовик с надписью «Свежие овощи». Они не отменяют обычной жизни. Они в ней прячутся. Они живут рядом, в зазорах между делами, между утренним кофе и вечерним возвращением с работы. Подъезд исчез — а рядом открылась булочная, и запах свежего хлеба перебивал всё остальное.

Дома я поставила телефон на зарядку, проверила будильник — на два часа ночи, — легла в одежде и закрыла глаза.

Последнее, что я подумала перед тем, как провалиться в сон: тетушка Чжан сказала «не ругайте его» тоном, каким говорят не о странном соседе-отшельнике, а о чём-то другом. О чём-то, что она знала или подозревала, но не формулировала.

Жилец из 402-й, Чжоу Юэмин. Семьдесят четыре года. Один. Запах старого храма за закрытой дверью.

Глава 8. Ночной рынок теней.

Будильник сорвал меня со сна в два ночи с такой жестокостью, которая бывает только у будильников и людей, твёрдо убеждённых в своей правоте.

Три часа — это не сон. Это скорее репетиция смерти: проваливаешься достаточно глубоко, чтобы потом выбираться с ощущением, что тебя вытащили не вовремя и без твоего согласия. Я лежала несколько секунд, глядя в потолок и мысленно прощаясь с тем состоянием горизонтальной бессмысленности, которое в другое время называется отдыхом.

Потом вспомнила про шестьдесят восемь часов. Которых теперь было, строго говоря, часов пятьдесят пять.

Встала.

Хань стоял у двери. Я увидела его в глазок — обычного вида молодой мужчина в чёрном дождевике, без велосипеда на этот раз, руки в карманах, смотрит куда-то в сторону лестничного пролёта. На площадке горела одна лампочка из трёх — остальные я трижды вносила в заявку на замену, безрезультатно.

Открыла дверь.

— Инсулин доставлен? — спросила я вместо приветствия.

— Да. Лао Фу принял, состояние стабильное. Тётя Хуан дежурит рядом. — Он посмотрел на меня. — Вы спали.

— Три часа — это спала, по-вашему?

— По сравнению с нулём — да.

— Обнадёживает, — сказала я и пошла на кухню ставить чайник.

Хань вошёл следом, остановился у порога кухни — вежливо, как гость, которого не звали дальше прихожей, но и не выгнали. Я сделала два стакана чая — зелёного, крепкого, способного поднять хотя бы нижнюю часть мозга в рабочее состояние.

Поставила один перед ним. Он взял, подержал в руках, но не пил.

— Рынок открывается в три ноль-ноль, — сказал он. — У нас примерно сорок минут на дорогу.

— Через тополь?

— Через тополь. Но ночью — другой вход. Тот, что мы использовали утром, — служебный. Ночной — основной.

— И основной вход открывается по-другому?

— Основной открывается сам. Если время правильное и намерение настоящее.

— «Настоящее намерение», — повторила я. — Это проверяется как?

Он чуть подумал.

— По-разному. Иногда достаточно просто прийти и знать, зачем пришёл. Иногда — нет. Зависит от того, какие торговцы сегодня дежурят.

— Дежурят, — сказал я. — Как смены.

— Примерно так.

Я выпила чай, переоделась, сунула в сумку блокнот, рабочее удостоверение, телефон и ещё — не знаю зачем, просто рефлекторно — ключи от диспетчерской. Проверила приложение «Умный Чунцин»: корпус 12, секция 4, статус «Призрачный актив», последнее обновление — всё то же четырнадцатое февраля восемьдесят седьмого.

— Баллы лояльности, — напомнила я себе и открыла приложение кофейни «Золотое зерно».

Четыре тысячи двести семнадцать баллов. Три года ежедневного американо, иногда двойного, иногда с соевым молоком вместо коровьего, потому что желудок у меня с принципами. Три года мелких радостей: накопи ещё сто — получи бесплатный напиток, накопи пятьсот — стаканчик в подарок на день рождения. Я ни разу не тратила. Ждала годового абонемента.

Я смотрела на цифру и думала: смешно это или нет? Три года дисциплины и кофейной верности. Хань сказал — не смешно. Ценность определяется отношением.

Хорошо. Посмотрим.

Чунцин ночью пах иначе, чем днём. Не лучше и не хуже — просто честнее. Без уличной еды, без выхлопа пробок, без смешанного городского запаха, который днём создаёт иллюзию вечного рабочего ритма. Ночью оставались: мокрый камень, туман с реки, и откуда-то снизу — из подвалов, из щелей между плитами, из труб — запах чего-то очень старого. Земли, может быть. Или времени, которое здесь задержалось.

Мы шли пешком. Хань шёл ровным шагом, немного впереди — не быстро и не медленно, с той уверенностью человека, который не торопится, потому что знает: придёт когда надо.

Лунная щель в три ночи выглядела иначе, чем днём. Фонарей здесь и раньше не было — только рассеянный свет с улицы, который сюда почти не доставал. Но сейчас в переулке было своё освещение: тополя вдоль стен светились. Не ярко, не тревожно — едва заметно, как светятся иногда гнилые деревья в лесу от фосфора, только теплее. Золотисто-зеленоватое свечение, пульсирующее примерно в ритме дыхания.

— Они всегда так светятся? — спросила я.

— После полуночи — да, — ответил Хань. — Днём не видно.

— Я здесь много раз проходила ночью.

— Не замечали, потому что не смотрели. — Пауза. — Теперь будете замечать.

Это прозвучало не как предупреждение и не как обещание. Просто факт. Как гравитация — она была и раньше, просто теперь ты знаешь её имя.

Перед средним тополем Хань остановился. Телефон не достал — просто встал и ждал. Я встала рядом.

Три часа ноль-ноль — телефон показал точно, пока я смотрела.

Дерево открылось само.

Не так, как утром — тогда была дверь, абрис, намёк. Сейчас ствол просто раздвинулся, как раздвигаются плотные шторы, когда за ними есть свет. Без звука, без скрипа, без всякого театрального эффекта — просто был ствол, потом стал проход. И за ним — рынок.

Ночной рынок теней был живым.

То, что я видела утром — закрытые ставни, пустые проходы, покачивающиеся в безветренном воздухе фонари, — было скелетом. Ночью на этот скелет нарастило плоть: лавки открыты, проходы заполнены, голоса, запахи, движение — плотное, слоистое, абсолютно настоящее. Как любой рынок в Чунцине в час пик, только немного не то.

Не то — потому что продавцы были не совсем обычные.

Я не буду говорить «демоны» или «духи» — это слова из сказок, и они создают неправильный образ: рогатые, страшные, потусторонние. Продавцы здесь выглядели как люди — почти. Пожилой мужчина с лавкой, где на полках стояли банки с тем, что на первый взгляд выглядело как соленья, а на второй — переливалось изнутри собственным светом. Женщина средних лет в синем халате, раскладывающая на прилавке свитки. Подросток, который торговал чем-то невидимым — покупатели подходили, он смотрел на них несколько секунд, называл цену, они платили и уходили с пустыми руками, но явно довольные.

Запахи наслаивались один на другой: жареный чеснок, сандал, что-то сладкое и слегка металлическое, мокрая шерсть, старая бумага.

— Держитесь рядом, — сказал Хань тихо. — И не смотрите прямо в глаза торговцам, пока не готовы к переговорам. Прямой взгляд здесь — приглашение.

— К чему?

— К торгу.

Мы шли по главному проходу, я — рядом с Ханем, взгляд где-то между полом и горизонтом, как учили на тренинге по деловым переговорам: не заискивающе вниз, не агрессивно прямо — нейтральная средняя зона. Рядом шли другие люди — или существа — я решила не уточнять. Один высокий силуэт в широкополой шляпе нёс клетку, в которой что-то белое беззвучно плавало. Двое в одинаковых серых куртках о чём-то коротко переговаривались на языке, в котором я угадывала структуру мандарина, но ни одного знакомого слова.

— Куда нам нужно? — спросила я Ханя.