Лилиан Марлоу – Музей кошмаров. Сборник (страница 6)

А за его спиной дверь медленно закрылась.

Щелчок замка прозвучал как приговор.

Дэвид выбежал из тайной комнаты, спотыкаясь о собственные ноги. Его сердце колотилось так сильно, что боль отдавала в висках, а в ушах стоял оглушительный звон. Во рту ощущался металлический привкус крови – он прикусил язык, когда фонарик внезапно погас, оставив его в полной темноте.

Библиотека была пуста. Ни Софии, ни Лоры – лишь пыльные лучи света, пробивавшиеся сквозь занавески, освещали клубы поднявшейся пыли.

– Софи?! Лора?! – Его голос разнесся по дому, но в ответ повисла гнетущая тишина, будто стены поглотили каждый звук.

На полу у двери лежала кукла Аннабель. Но теперь это была не просто игрушка с оторванной головой – кто-то разорвал ее пополам с такой силой, что набивка высыпалась наружу. Среди клочков ткани и синтепона виднелись пряди настоящих волос – спутанных, грязных, будто их вырвали с корнем.

Дэвид, преодолевая отвращение, поднял куклу дрожащими руками. В тот же миг он почувствовал, как что-то шевелится внутри разорванного тельца.

Он разжал пальцы.

Из разорванного тела выполз жук.

Черный, блестящий, с неестественно длинными лапками, которые цеплялись за его кожу.

За ним – второй.

Третий.

Они сыпались из куклы, как из перевернутого мешка, их хитиновые панцири щелкали, издавая звуки, удивительно похожие на тихий смех.

Дэвид с криком отшвырнул куклу.

Она ударилась о стену – и дом застонал.

Глухой, протяжный звук пронесся по всем комнатам, будто где-то в глубине фундамента что-то огромное и древнее наконец проснулось.

Дэвид обежал весь дом, распахивая двери одну за другой. Его дыхание стало прерывистым, а ладони покрылись липким потом. Каждая комната была пуста – ни звука, ни признаков жизни, только тяжелый запах плесени и чего-то сладковато-гнилого, что становилось сильнее с каждым шагом.

Софии нигде не было.

В гостиной Лора сидела перед выключенным телевизором, уставившись в черный экран. Ее руки лежали на коленях, пальцы неподвижные, будто застывшие. Отражение в темном стекле было размытым, но Дэвиду показалось, что у него – слишком много глаз.

– Где мама? – Дэвид схватил дочь за плечи, ощущая, как кости под его пальцами кажутся слишком хрупкими.

Лора медленно повернула голову. Движение было плавным, неестественным, как у куклы на шарнирах.

– Она ушла с ними, – голос девочки звучал глухо, будто доносился из-под земли.

– С кем?! – Дэвид встряхнул ее, и в этот момент заметил – кожа Лоры была холодной, как мрамор.

– С теми, кто живет в стенах.

Лора улыбнулась.

Ее зубы – те самые, что он помнил ровными и детскими – теперь стали острее. Клыки удлинились, а края резцов зазубрились, будто их подточили. В уголках губ выступила алая пена.

За ее спиной, в зеркале над камином, что-то шевельнулось.

Дэвид зашатался в ванную, его ноги подкашивались от усталости. Ледяная вода из крана брызгала ему в лицо, но не могла смыть липкий ужас, въевшийся в кожу. Когда он поднял голову, вода стекала с его подбородка каплями, похожими на слезы.

Но отражение в зеркале оставалось сухим.

Оно не повторяло его движений.

Застывшее подобие Дэвида стояло неподвижно, его глаза – слишком широко раскрытые – пристально изучали настоящего. Уголки губ медленно поползли вверх, образуя улыбку, которая никогда не появлялась на лице настоящего Дэвида.

"Ты проголодался?"

Голос звучал как его собственный, но с посторонними нотами – шелестом сухих листьев, скрипом старых половиц. В нем слышалось что-то древнее, чужеродное.

Дэвид сжал кулаки. "Где Софи?!" Его собственный голос сорвался на крик. Он ударил по зеркалу, и стекло треснуло паутиной расходящихся линий.

Отражение не дрогнуло. Его улыбка стала шире, обнажая зубы – слишком белые, слишком острые.

"Она вкусная."

По трещинам поползли алые струйки. Кровь сочилась из разломов в стекле, медленно стекая в раковину. Но когда Дэвид посмотрел на свои руки – на них не было ни царапины.

Вода в раковине начала пузыриться, окрашиваясь в розовый цвет. Из слива показались пряди волос – длинные, светлые, точно такие, как у Софи.

Отражение наклонилось вперед, его губы почти касались треснутого стекла.

"Ты следующий."

Дэвид стоял на кухне, машинально расставляя тарелки на столе. Его руки двигались сами по себе, будто кто-то другой управлял его телом. Он не помнил, когда решил приготовить ужин, не помнил, как достал продукты из холодильника. В голове стоял густой туман, сквозь который пробивались лишь обрывки мыслей.

Перед ним стояла тарелка с мясом.

Оно было идеально нарезано – ровные ломтики, сочные, с легким розоватым оттенком по краям. Сок медленно стекал на белый фарфор, образуя маленькие лужицы. Запах был аппетитным, слишком аппетитным, вызывая слюну, хотя где-то в глубине сознания Дэвида шевелилось отвращение.

Он поднес вилку ко рту.

– Папа, не ешь это.

Голос Лоры прозвучал резко, вырывая его из странного транса. Дэвид опустил вилку и поднял голову.

Дочь стояла в дверях, бледная, но ее глаза снова были нормальными – голубыми, ясными, без следов той черноты, что заполняла их раньше.

– Это мама, – прошептала Лора.

Дэвид медленно посмотрел на тарелку.

Мясо шевелилось.

Тонкие волокна мышц сокращались, как у только что убитого животного. Кровь пульсировала в прожилках, а жир медленно стекал, будто тая. Но самое страшное – на одном из кусочков он разглядел родинку.

Такую же, как у Софии на плече.

Ночью Дэвид лежал без сна, прикованный к кровати невидимыми цепями страха. Воздух в комнате был густым и тяжелым, словно дом решил заполнить собой каждую молекулу кислорода.

Стены дышали.

Они расширялись и сжимались с едва уловимым ритмом, обои шелестели, как старая пергаментная бумага. Из каждой трещины, из каждого щелочного шва доносился шёпот – десятки, сотни голосов, сливающихся в один навязчивый рефрен:

– Покорми нас… покорми нас…

Голоса звучали по-разному – детские, старческие, мужские и женские, но все они повторяли одно и то же. Дэвид зажмурился, вдавливая ладони в уши, но шепот только усиливался, проникая прямо в череп.

Он закрыл глаза —

– и увидел Софию.

Она была внутри стены, зажатая между слоями штукатурки, как насекомое в янтаре. Её лицо, искажённое ужасом, было прижато к внутренней стороне обоев, отчего черты казались расплющенными, неестественными. Рот открывался в беззвучном крике, а пальцы, с ободранными до мяса ногтями, царапали изнанку обоев, оставляя кровавые полосы на обоях с цветочным узором.

Она была ещё жива.

Её глаза метались, полные паники и мольбы, а губы складывались в одно слово:

«Помоги»

Дэвид вскочил с кровати, его тело дрожало, как в лихорадке.

Он должен был выбрать.