Лилиан Марлоу – Музей кошмаров. Сборник (страница 7)

Спасти жену.

Или дочь.

Но дом уже решил за него.

На потолке, прямо над кроватью, проступили слова, будто их вывели невидимые пальцы, сочащиеся кровью:

«ОДНОГО ИЗ НИХ ТЫ ОТДАШЬ НАМ ДОБРОВОЛЬНО. ВТОРОГО МЫ ВОЗЬМЁМ САМИ.»

Лора стояла в дверях.

В её руках был нож – тот самый, что пропал с кухни накануне. Лезвие блестело в лунном свете, а на острие висела тёмная капля.

Её глаза снова были чёрными – без белка, без радужки, две бездонные дыры, в которых отражался весь ужас этого дома.

– Папа, – её голос звучал как эхо из глубокого колодца, – когда мы будем ужинать?

Дэвид стоял перед старым зеркалом в прихожей, его пальцы судорожно сжимали ржавый ключ, найденный в желудке мертвой кошки. Металл был холодным и влажным, будто только что вытащенным из болота. В мутном стекле его отражение вело себя странно – не повторяло движений, а лишь ухмылялось, обнажая ряд слишком длинных клыков, которых у настоящего Дэвида никогда не было.

"Ты знаешь, что должен сделать," – прошептало отражение, и голос звучал как скрип несмазанных петель, смешанный с его собственным тембром.

Из кухни донесся грохот падающей посуды, заставивший Дэвида вздрогнуть. Лора (если это еще можно было назвать Лорой) готовила завтрак. Запах жареного мяса, обычно такой аппетитный, теперь смешивался со сладковато-гнилостным ароматом, напоминающим испорченные консервы.

Дрожащей рукой Дэвид поднял ключ к глазам. В тусклом свете прихожей он разглядел выгравированную на нем крошечную цифру – 13. Его пальцы сами собой потянулись к стене, где под слоем обоев он нащупал едва заметную щель.

Тринадцатая комната. Та, которой не было на плане дома. Та, о которой никто не говорил.

Дом ждал.

И дверь в тринадцатую комнату вот-вот должна была открыться.

Из кухни донесся громкий стук – будто нож воткнули в разделочную доску.

А потом – тихий смех Лоры.

Слишком взрослый.

Слишком радостный.

Слишком… голодный.

Лора сидела за кухонным столом, ее тонкие пальцы с неестественной аккуратностью раскладывали розовые ломтики мяса по тарелкам. Движения были слишком плавными, будто кукольными – каждый жест рассчитанным, каждое перемещение кусочка доведенным до механического совершенства.

– Папа, садись, – произнесла она, не поднимая глаз от своего занятия. Голос звучал ровно, без детских интонаций. – Мы должны поесть, пока мама не остыла.

Дэвид сглотнул, ощущая, как в горле застревает горячий ком. Его взгляд упал на кулон Софии, лежащий рядом с солонкой. Крышка была приоткрыта, и внутри, вместо фотографии, лежала свежая прядь светлых волос – таких же, как у его жены.

– Лора… – его голос сорвался на хрип. – Что ты сделала?

Девочка медленно подняла глаза. На мгновение в них мелькнуло что-то узнаваемое – детский страх, растерянность, будто она сама не понимала, что происходит. Затем зрачки резко расширились, поглощая радужную оболочку, пока оба глаза не превратились в черные бездонные пустоты.

– Я только то, что ты из меня сделал, папа, – ответила она, и ее губы растянулись в улыбке, слишком широкой для детского лица. – Ты ведь всегда хотел идеальную дочь?

Из динамиков на кухне внезапно заиграла мелодия – та самая колыбельная, что София напевала Лоре каждую ночь. Но голос был чужим: скрипучим, растягивающим слова, будто пластинку проигрывали на неправильной скорости.

Дом наблюдал.

И ждал, когда Дэвид сделает первый шаг.

Лора аккуратно положила последний кусочек на тарелку.

– Кушай, папа, – прошептала она, и в ее черных глазах что-то мелькнуло.

В тот же момент мясо на тарелке дернулось, как живое.

А из динамиков донесся новый голос – слабый, задыхающийся.

Голос Софии.

"Не ешь…"

Ключ вошел в замочную скважину с мокрым хлюпающим звуком, будто дверь была не из дерева, а из плоти. Дверь открылась не наружу, а внутрь – в саму стену, с мягким чавкающим звуком, словно разрывая какие-то невидимые перепонки.

Темнота в комнате была не просто отсутствием света. Она казалась живой – плотной, вязкой, обволакивающей, как черный туман. Она цеплялась за кожу, проникала в легкие, оставляя на языке привкус старой крови и плесени.

Дэвид шагнул внутрь, и пол под ногами прогнулся, как упругая кожа. Каждый его шаг вызывал слабую пульсацию, будто комната дышала.

– Софи? – его голос утонул в липкой тишине, не получив даже эха в ответ.

Внезапная вспышка света ослепила его. На миг, всего на одно короткое мгновение, он увидел:

Стены, полностью покрытые фотографиями – сотни снимков, на каждом из которых были запечатлены прежние жильцы дома. Их лица искажены ужасом, а на некоторых фотографиях тени за спинами людей были длиннее, тоньше, с неестественными изгибами.

В центре комнаты стоял алтарь, сложенный из детских костей – маленькие черепа, переплетенные ребра, фаланги пальцев, скрепленные чем-то темным и липким.

На алтаре лежал знакомый силуэт – женский, с растрепанными светлыми волосами, одетый в ночную рубашку Софии.

Запах лаванды ударил в нос, перебивая смрад гниения, – тот самый дух, которым пользовалась София.

Последнее, что он успел заметить перед тем, как тьма снова поглотила комнату, – фотографию их семьи, сделанную вчера.

На ней у Лоры уже были черные глаза.

Пол под ногами продолжал шевелиться, будто под тонким слоем дерева скрывалось что-то живое.

Фотографии на стенах местами шевелились – глаза на снимках следили за Дэвидом, а губы шептали что-то неслышное.

Темнота сгущалась в углах, образуя фигуры – слишком высокие, с вытянутыми конечностями.

Воздух становился гуще, как будто комната медленно заполнялась водой.

Дом показывал ему правду.

Но правда была хуже, чем он мог представить.

Последний абзац:

Из темноты раздался шорох.

Что-то большое и гибкое проскользнуло мимо его ноги.

А затем тихий голос Софии прошептал прямо в ухо:

"Беги…"

Но бежать было некуда.

Дверь за его спиной уже закрылась.

Когда Дэвид очнулся, его голова раскалывалась от боли, а в ушах стоял высокий звон. Он лежал на полу в гостиной, его тело ломило, будто он пережил жестокое падение. Потолок над ним медленно плыл в поле зрения, его трещины образуя причудливые узоры, напоминающие паутину.

Над ним склонились две фигуры, блокируя свет.

"Папочка, ты наконец проснулся!" – голос Лоры звучал неестественно звонко, с фальшивой радостью, как у плохого актера в детском спектакле. Ее лицо было слишком близко, черты искажены преувеличенной улыбкой.

"Дорогой, мы так волновались," – произнесла София. Но это не могла быть София. Ее шея была перекручена на 180 градусов, голова неестественно запрокинута назад, а из-под ногтей сочилась черная слизь, оставляя жирные пятна на ее бледной коже.

Дом дал ему выбор.