Лилиан Марлоу – Музей кошмаров. Сборник (страница 8)
Но выбор был иллюзией.
Потому что на стене за их спинами уже проступала новая надпись, будто ее выводила невидимая рука:
"ВЫ ВСЕ УЖЕ НАШИ"
Буквы сочились чем-то темным и густым, стекая по обоям, как слезы.
Тени в комнате сгущались, принимая формы длинных, худых фигур, окружающих их.
Окна отражали не сад снаружи, а другую версию гостиной – пустую, пыльную, с пятнами плесени на стенах.
Часы на камине шли назад, их тиканье звучало громче обычного.
Лора время от времени дергалась, будто кто-то невидимый дергал ее за ниточки.
Дом не предлагал выбора.
Он просто показывал им правду.
София (не София) протянула к нему руку.
Ее пальцы были холодными, как мрамор.
– Не бойся, – прошептала она, и ее голос звучал как эхо из глубокого колодца.
За ее спиной тени сомкнулись, образуя круг.
А на полу, там, где лежал Дэвид, проступила лужа чего-то темного.
Она медленно принимала форму – очертания тела.
Его тела.
Дэвид с трудом поднялся на ноги, ощущая, как дрожь пробегает по его телу. Его пальцы судорожно сжали рукоять ножа – он даже не понял, как оружие оказалось у него в руке. Возможно, оно материализовалось само, подчиняясь темным силам, что витали в этом проклятом месте. Перед ним стояла Лора… или то, что когда-то было Лорой. Ее губы растянулись в жуткой улыбке, обнажая ряды острых, почти хищных зубов.
– Кого ты выберешь, папа? – прошептала она, и ее голос звучал как эхо из глубин кошмара. – Маму? Или… меня?
Но Дэвид не успел ответить. В тот же миг из всех щелей в полу и стенах хлынула густая, темная кровь, заполняя комнату металлическим запахом смерти. Стены содрогнулись, а затем начали медленно сжиматься, будто гигантская плоть, переваривающая свою жертву. Деревянные панели скрипели и трещали, сливаясь воедино, как челюсти чудовища.
Выбор больше не имел значения. Дом уже принял решение за него.
Дэвид разжал пальцы, и нож с глухим стуком упал на пол. Вернее, должен был упасть – но звука не последовало. Лезвие коснулось досок, и дом будто проглотил его, словно падающий камень в черную воду.
Лора стояла перед ним неподвижно. Если это всё ещё была Лора. Ее глаза, глубокие и черные, как смола, отражали его лицо – измождённое, искажённое ужасом, с каплями крови, застывшими на щеках.
– Ты не моя дочь, – прошептал он, и слова повисли в воздухе, густом от запаха тления.
– Нет, – ответила она, и её голос изменился. Теперь в нём звучали десятки, сотни детских шепотов, сплетённых воедино. – Я всех их. И теперь я – твоя.
За её спиной что-то шевельнулось. София. Если это ещё можно было назвать Софией. Её тело изгибалось неестественно, суставы скрипели, как старые половицы под тяжестью невидимых шагов.
– Дэвид… – её голос был едва слышен, будто доносился не из комнаты, а из-под земли, из самых глубин этого проклятого места. – Он всегда был здесь. Под нами. В стенах. В воздухе. Он ждал.
Дом ответил.
Стены застонали, древесина затрещала, будто кости живого существа. Пол под ногами зашевелился, как спина огромного зверя, готовящегося к прыжку.
Дэвид ворвался в библиотеку, едва успев перевести дух. Стены вокруг него пульсировали, словно живые – трещины расползались по штукатурке, как паутина, и из них сочилась густая чёрная жидкость. Её сладковато-гнилостный запах, напоминающий увядшие цветы, заполнял комнату, вызывая тошноту.
Он упал на колени перед массивным дубовым столом, смахнул пот со лба и схватил потрёпанный кожаный переплёт. Дневник Элиаса Блэквуда. Последние страницы, которые ещё вчера были пустыми, теперь покрывались ровными строчками.
Кровью.
Буквы выступали на пожелтевшей бумаге, будто проступая изнутри, и Дэвид с ужасом читал:
Последняя фраза расплылась, как будто чернила – нет, кровь – внезапно пошли пятнами. Дэвид резко поднял голову.
Он был не один.
В кресле напротив, в тени арочного окна, сидел Элиас Блэквуд. Его тело, когда-то человеческое, теперь слилось с деревом стула – кожа покрылась прожилками, как кора, а пальцы вросли в подлокотники, будто корни. Глаза, мутные и безжизненные, смотрели сквозь Дэвида, но губы шевелились, произнося шёпот, который исходил, казалось, не от него, а от самого дома.
– Ты уже понимаешь, – прошептал Элиас, и его голос был похож на скрип старых половиц. – Ты уже знаешь, что должен сделать.
Дэвид застыл, ощущая, как ледяная волна ужаса поднимается по его позвоночнику. В дверном проеме, окутанная мерцающим полумраком, стояла Лора.
– Папа… – прозвучал её голос. Но её губы оставались неподвижными. Словно сам воздух говорил за неё – голос исходил отовсюду: из трещин в стенах, из скрипящих половиц, из самой тьмы, что сгущалась в углах комнаты.
На полу, у его ног, извивалась София. Её тело медленно разрушалось – кожа трескалась и отслаивалась, как старая краска на прогнившей двери. В разломах шевелилось что-то чёрное, живое, пульсирующее в такт дыханию дома.
– Дэвид… – её голос был едва слышен, словно доносился сквозь толщу земли. Она с трудом подняла руку, пальцы дрожали, цепляясь за пустоту. – Сожги его. Сожги всё.
И тогда дом засмеялся.
Это не был звук, который можно описать. Это был визг, плач и смех одновременно – голоса сотен детей, слившиеся в один жуткий, пронзительный хор. Он наполнял комнату, бился о стены, проникал в кости, заставляя зубы стучать в такт этому кошмару.
Дэвид перевёл взгляд с ножа на дневник, затем на Лору. Его дыхание участилось, ладони стали влажными от пота.
Выбор был простым.
Чтобы убить дом, ему нужно было убить их.
Всех.
Дэвид медленно поднял нож, ощущая, как холодная сталь сливается с его потными ладонями. Лезвие дрожало в его руке, отражая мерцающий свет, которого не должно было быть в этой поглощенной тьмой комнате.
Лора наблюдала за ним, и её губы растянулись в неестественно широкой улыбке. Улыбке, в которой было слишком много зубов.
Да, папа. Вот так, – прошептала она, но её голос звучал как эхо из десятков разных углов комнаты.
София лежала на полу, её тело теперь почти полностью покрылось черными трещинами. Из её глаз текли слезы, смешиваясь с чем-то тёмным и вязким.
Прости… – простонала она, и в этом слове была вся боль мира.
Дом замер. Давление в комнате изменилось – воздух стал густым, тяжёлым, будто само пространство сжалось в ожидании. Тишина была настолько абсолютной, что Дэвид услышал, как по его спине стекает капля пота.
Он знал, что дом ждёт. Ждёт его выбора. Его действия. Его поражения.
Последний абзац главы:
Дэвид с рыком вонзил нож в стену. Лезвие вошло в дерево с мокрым хлюпающим звуком, будто пронзило плоть.
Кровь – густая, почти чёрная – хлынула из раны, как из перерезанной артерии. Она брызнула на его лицо, тёплая и липкая, пахнущая медью и чем-то гораздо более древним.
Лора закричала – но это был не её голос. Это был вопль самого дома, сливающийся из тысяч голосов, крик, от которого задрожали стёкла в окнах, которых здесь никогда не было.
София исчезла. Одна секунда – она была там, следующая – лишь тёмное пятно на полу, медленно впитывающееся в доски.
А потом…
Стены вздохнули. Дерево зашевелилось под его ладонями, как живая плоть. Обои заволновались, словно кожа какого-то гигантского существа.
И Дэвид понял. Сердце его бешено заколотилось, а в горле встал ком.
Он не убил дом.
Он разбудил то, что спало внутри. То, что было старше этих стен. То, что ждало. То, что теперь смотрело на него из каждой тени, из каждого угла, из каждой капли крови на его руках.