Лили Кинг – Эйфория (страница 23)
– Нет.
– Есть хотите?
– Нет.
Занавеска на окне закатана вверх, с улицы доносились голоса, в основном детские, и горячий ветер. Юноша нес к озеру скомканный белый узел. Ванджи.
– Давайте побеседуем, – предложил я, держа голову под острым углом.
– О чем вы хотите беседовать? – Идея его позабавила.
– Расскажите о своей матери, – сказал я. Но думал о своей собственной, о том, какой она была в моей юности, о ее кухонном фартуке, прохладной ладони у меня на лбу, запахе апельсиновой пудры у нее из подмышек.
– Нет, я не желаю об этом говорить.
Голова начинала болеть, я не мог придумать другой темы. Расскажите что угодно. Но, не успев произнести это вслух, я провалился в сон. Может, глаза остались открытыми, а может, ему было безразлично, прикрыты ли они. Когда я очнулся, он говорил о мумбаньо.
– Я увидел ее еще раз, когда они принесли ее обратно. За день до нашего отъезда. Абапенамо пошел ее кормить и позволил мне идти с ним. – Он придвинул стул ближе к кровати. И говорил очень тихо.
За два года на Островах мы все похудели, но у Фена ключицы торчали уж чересчур сильно, хрупкими мостами нависая над темными углублениями у основания шеи, лицо выступало узким клином. Его дыхание уже касалось моего живота, и я вынужден был отодвинуться.
– Я думал, они прячут ее в какой-нибудь хибаре в полумиле от деревни, а оказалось не меньше часа, и почти все время бегом. – Голос упал до хриплого шепота. – Я запомнил дорогу. Клянусь, я смогу туда вернуться. Каждый день прокручиваю в голове путь, чтобы не забыть. – Он встал, выглянул в окно, покрутил головой, вернулся. – Во всем регионе нет больше ничего подобного. Этой штуке сотни лет. Здоровенная, выше шести футов. И вся в символах, Бэнксон, сверху донизу покрыта резьбой из иероглифов и всяких знаков, которые рассказывают их легенды. Но в каждом поколении только несколько человек умеют их читать.
Даже в своем помраченном состоянии я понял, что это просто потрясающе и одновременно невозможно. У племен Новой Гвинеи не было письменности.
– Вы мне не верите. Но я видел своими глазами. Белым днем. Я держал в руках. Я касался ее. А потом зарисовал.
Стул скрипнул, он вернулся с несколькими листами бумаги. Рисунки были сделаны карандашами Нелл.
– Клянусь, она выглядит в точности так. Видите? – Он ткнул в полоску знаков – круги, точки и галочки. Больно двигать глазами. – Взгляните на это. Две точки в кружке. Это означает “женщина”. Одна точка – “мужчина”. Эта V, с двумя точками, – “крокодил”. Абапенамо мне все объяснил. Дедушка, война, время. Все символы. Вот этот означает “бежать”. У них есть глаголы, Бэнксон. – Он был отличным художником. Флейта вырезана в форме человеческой фигуры, с крупным злобным разрисованным лицом; на плечах пристроилась черная птица, чей клюв нависал над головой и целился в грудь. А ниже – бесстыдно эрегированный пенис, под которым, если верить Фену, вертикальные строки надписи.
– Смотрите, смотрите, – он шуршал страницами, – вот карта, которую я нарисовал в тот же день. Приведет нас прямо к цели. Вы так долго тянули с
– Добыть?
Скрипнула лестница, он подскочил и торопливо спрятал свои рисунки туда, откуда достал, – в черный сундук по другую сторону кровати. Скрип стих, он выглянул в окошко в сторону лестницы. Женщина искала Нелл-Нелл, и Фен объяснил, где она, показывая на дорогу.
– Мы не можем уехать без этой вещи. Когда мы вернемся сюда в следующий раз, ее перенесут в другое место. А сейчас я знаю, где она. Мы могли бы загнать ее музею за сумасшедшие деньги. А потом написать про нее кучу книжек. Книжек, после которых никто и не вспомнил бы о “Детях киракира”. Да это обеспечило бы нас на всю
– Я ничего не знаю о мумбаньо.
– Зато знаете о киона. Знаете Сепик.
На меня как будто взвалили сверху двести фунтов и вдобавок вонзили в череп десяток отравленных стрел.
– Понимаю, дружище, вы больны. Пожалуй, мы не будем сейчас об этом. Поправляйтесь, и мы обсудим наши планы.
Мне снилась флейта, ее раззявленный рот и зловещая птица. Снились надрезанные уши и клиновидное лицо Фена.
Нелл пичкала меня лекарствами из запасов, что я ей вручил. Заставляла меня пить. Пыталась кормить, но я отказывался. Живот сводило от одного вида еды. Она не заводила никаких разговоров сверх необходимого – лишь о таблетках и питье. Но сидела рядом на стуле, не так близко к кровати, как Фен, в нескольких футах от моей левой ноги, иногда вставала поменять влажную повязку у меня на лбу, иногда читала, иногда обмахивала меня громадным веером или смотрела в пустоту над моей головой. Если я улыбался ей, улыбалась в ответ, и порой я даже воображал или почти верил, что она моя жена.
Я прикрыл глаза, и Нелл исчезла, ее сменил Фен, который сидел так близко, что едва не шлепал меня веером, ткань совсем мокрая, капли воды попадали мне прямо в ухо.
Он, кажется, рассказывал, как жил в Лондоне и что происходило потом. А я мог лишь бормотать, что все, что было большим, уменьшилось, а все мелкое стало громадным. Внезапное грандиозное и страшное преображение. Помнится, я не в состоянии был замолчать. А потом ничего не помню, только как очнулся, вроде бы на полу, на руках у Фена. Он вопил, звал на помощь, и изо рта у него тянулись нити слюны. Набежало множество народу, Нелл, и Бани, и другие, которых я не знал, и меня уложили обратно в кровать, а когда я открыл глаза, рядом сидели только Фен и Нелл, и вид у них был до того встревоженный, что я предпочел вновь смежить веки. Следующее ясное ощущение – Фен меня бреет.
– Вы так чесались, дружище, – сказал он. – Думал, кончитесь у нас на руках. – Он приподнял мою голову, выбривая под подбородком.
Сквозь москитную сетку я видел, как Нелл обнимает его, успокаивает, когда он вздрагивает.
Слышал:
– Ты так нежен с ним.
– Нежнее, чем с тобой, хочешь сказать?
– Кажется, ты будешь хорошим папой.
– Тебе кажется, но ты не уверена.
– У вас был приступ, – сообщил Фен. – Вы застыли, как труп, потом извернулись, как змея, потом застыли, а изо рта у вас полилась какая-то желтая дрянь, и глаза закатились. Одни белки торчали, вот так. – И он сделал жуткую рожу, издавая дикие нечеловеческие звуки, а Нелл велела ему прекратить.
Каждая клеточка болела. Тело себя ощущало так, словно его сбросили с крыши нью-йоркского небоскреба.
Кризис миновал. Так они сказали. Принесли мне тарелку с едой и как будто ждали, что я сейчас лихо спрыгну с постели.
Я проснулся, глаза уже открыты, а Фен все говорил. Похоже, наша беседа была в самом разгаре. Я превратился в хранилище его навязчивых идей, и ему было безразлично, сплю я или нет, в ясном сознании или в бреду.
– Мои братья были сущим наказанием, все до единого. А я – младший, любимый ребенок. Я был маленьким и смышленым. Употреблял разные непонятные слова, родители злились. Я любил читать. Хотел читать. Учителя меня хвалили. А родители пороли. Я ненавидел работу на ферме. Даже не умея еще толком говорить, я уже хотел сбежать из дома. В некотором смысле было бы лучше, если б я сбежал тогда, в три года, собрал бы котомку и поковылял к большой дороге. Уж точно хуже бы не стало. Нас так воспитывали, чтоб мы ничего не знали, ни о чем не задумывались, вообще не думали. Жевали, как коровы, свою жвачку. И помалкивали. Моя мать так и поступала. Молчала. Чтобы остаться в школе, я старался быть максимально бесполезным на ферме. И мне единственному удалось доучиться. Повезло, что у меня три старших брата, иначе отец никогда бы мне не позволил таких глупостей.
– И сестра, – припомнил я.
– Она младше. В школе я мог получить хоть каплю душевного тепла. Дома, даже если мне удавалось хоть в чем-то превзойти братьев, надо мной смеялись. Потом умерла мать, и все стало еще хуже.
– От чего она умерла?
Он помедлил, смущенный моим внезапным участием в беседе.
– Инфлюэнца. Сгорела за пять дней. Задыхалась. Жуткий такой звук был. Единственное, что я разглядел сквозь щелку двери, пока тетка меня не оттащила, это голая нога, торчащая из-под одеяла. Бледно-голубая.
Я засыпал и просыпался под звук его голоса, много часов или дней.
– Я был совершенно не в себе, когда сел на тот корабль. Двадцать три месяца с колдунами добу, потом несколько дней в Сиднее, где я сделал предложение девушке, которую считал своей невестой, а она мне отказала. Ведьма добу наложила на меня любовное заклятие, но хватит об этом, да? В тот момент я не желал иметь никаких дел ни с женщинами, ни с антропологией. В первый же вечер на борту я подслушал, как Нелл разглагольствует за ужином, уловил, что у нее только что завершился блестящий полевой сезон, еще там были дурацкие откровения про человеческую природу и вселенную, и это было последнее, о чем мне хотелось слышать. Но я оказался фактически единственным молодым мужчиной на борту, и нудные, назойливые старухи привязались, чтоб я потанцевал с ней. Первым делом она мне заявила: “Мне трудно нормально дышать”. Я сказал, что мне тоже. У нас обоих развилось нечто типа клаустрофобии в тесных каютах. Как только удалось смыться, мы тут же сбежали на палубу, прогуляться. Это была наша первая прогулка, в то плавание мы прошагали, наверное, сотни миль. У нее было назначено свидание с подругой в Марселе. Я хотел, чтобы она плыла со мной до Саутгемптона. Она не знала, что делать. По трапу она сошла последней, и подруга меня увидела и все про нас с ней поняла. По лицу было видно.