Лили Кинг – Эйфория (страница 22)

– Бэнксон. – Он отрастил пышную черную бороду. Обнял меня, как тогда, в Ангораме. – Ну наконец-то, дружище. Что с вами случилось?

– Простите, что явился без предупреждения.

– У дворецкого все равно выходной. Вы только прибыли?

– Да, – встряла Нелл. – Бани готовит роскошный ланч. И мы пошли звать тебя.

– Это что-то новенькое. – Он обернулся ко мне: – Где вы пропадали? Обещали же вернуться через неделю.

Разве?

– Думал, надо дать вам время устроиться. Я не хотел…

– Слушайте, это мы влезли на вашу территорию, Бэнксон, а не наоборот.

Эта чушь про принадлежащий мне Сепик взбесила меня.

– Мы должны положить этому конец прямо сейчас, раз и навсегда. – Прозвучало грубее и резче, чем я намеревался, но я не сумел справиться с голосом. – У меня не больше прав на киона, на там, на реку Сепик, чем у любого другого антрополога или просто человека на земле. Я не оформляю подписку на отрезание кусочков первобытного мира и рассылку его людям, которые впоследствии могут владеть им, и только они, и никто больше. Биолог ведь не предъявляет претензий на растение или вид животных. Если вы вдруг не заметили, я отчаянно одинок здесь вот уже двадцать семь месяцев. И я не хотел сторониться вас. Но, прибыв сюда, я почувствовал, что моя роль исчерпана, что вам ни к чему, чтобы я шастал в окрестностях. Некоторые племена может смущать мой рост. И я вообще неудачник, мне катастрофически не везет в поле. Я даже не сумел толком покончить с собой. Я держался подальше сколько мог, и только сейчас понимаю, что с моей стороны было невежливо не появиться раньше. Простите меня.

В этот момент все вокруг внезапно полыхнуло искрами, глаза пронзила резкая боль.

Мир померк, но я устоял на ногах.

– Со мной все в полном порядке, – сказал я. А потом, как мне позже рассказали, рухнул на землю, словно хлопковое дерево.

21/2 Бэнксон вернулся, а потом грохнулся в обморок на женской половине деревни, а сейчас лежит в нашей постели, весь в жару. Мы обтираем его водой, обмахиваем пальмовыми листьями, пока руки не начинают ныть. Он трясется & дрожит & иногда швыряет веер через всю комнату. Нигде не могу найти термометр, но температура, похоже, очень высокая – или это просто кажется из-за его европейской кожи. Без рубашки он весь горит, но при этом в мурашках. Соски как у маленького мальчика после холодной воды, две крошечные твердые бусины на длинном торсе. Он спит & спит, а когда открывает глаза, я надеюсь, что он в полном сознании, но нет. Бормочет что-то на киона, а иногда произносит целые фразы по-французски. С хорошим произношением. Фен ворчит, что вот, мол, Бэнксон избегал нас все эти недели, а потом заявился больным, не хотел якобы мешать нам, а теперь валяется с лихорадкой в нашей постели. Но в его ворчании я вижу тревогу. Резкие слова, сердитые взгляды – это сочувствие, не гнев. Болезнь его пугает. В конце концов, он потерял мать из-за болезни. Сейчас, с этой точки зрения, я вижу, что всякий раз, когда Фен грозно нависал над кроватью, браня меня, донимая требованиями встать и заняться делами, это была не ярость, а страх. Он не считает меня слабой. Просто боится, что я могу умереть. Я убеждаю его, что лихорадка Б утихнет через день-другой, а он перечисляет всех тех, белых & туземцев, кого мы знали лично или о ком слышали, кто умер от приступа малярии. Отправила его с Бани за водой. Б почти не пьет. Боится чашки. Отбивается от нее, как и от веера. Знаю, что он побаивается своей матери, поэтому несколько минут назад приподняла его голову и, старательно имитируя британский акцент, командирским голосом произнесла: “Эндрю, это твоя мама. Выпей воды”, – и втиснула край чашки ему между губами, и он выпил.

23/2 Лихорадка не унимается. Мы перепробовали все средства. Малун приносит отвары & настойки. Она показывает, из каких трав они изготовлены, но мне эти травы незнакомы. Бэнксон, наверное, сумел бы их опознать. Но я доверяю Малун. Мне сразу становится спокойнее, когда она входит. Она держит меня за руку и кормит распаренными стеблями лилии – знает, что я их люблю. Раньше у меня никогда не бывало в поле друзей, по-матерински заботящихся обо мне. По чести сказать, во всех своих отношениях именно я играла роль матери. Даже с Хелен. Сегодня Малун привела знахаря Гуната, который разложил амулеты – кусочки листьев и веток – по углам дома, гнусаво мыча какой-то напев. Громкая Гугнивая Песнь Мучения, определил Фен. Если уж это вас не прикончит, вам все нипочем. Гунат заявил, что москитные сетки задерживают злых духов, но Фен вытолкал его за дверь прежде, чем тот начал срывать сетки.

Мне не удается влить в Б больше двух ложек бульона, принесенного Малун. У Фена тоже не получается. Но он настойчив. Не сбежал в очередную экспедицию. Торчит здесь, настаивая, что мне нужно продолжать свои полуденные обходы, перестилает постель Б, меняет влажные повязки на его лбу, высаживает на горшок (в роли ночной вазы – большая тыква-горлянка). Забота и уход сглаживают мои сомнения и укрепляют уверенность, что он будет хорошим отцом, – если этот день когда-нибудь настанет.

24/2 В лодке у Б Фен нашел навигационную карту киона. Любопытная штука, скрещение тонких бамбуковых щепок, к которым в определенных местах прикреплены маленькие раковины. Держа карту перед глазами, нужно совместить ракушки со звездами на ночном небе, чтобы определить свое положение. Изумительный прибор. Никогда ничего подобного не видела. Вот замечательно было бы нам втроем уплыть ночью на каноэ подальше и заблудиться, а потом по этой карте найти путь обратно.

26/2 Сегодня утром Б отчасти пришел в сознание, принялся бесконечно извиняться и норовил выбраться из постели, настаивая, что должен оставить нас в покое. Но мы уложили его обратно, и c тех пор он то ли спит, то ли в забытье.

27/2 Пока меня не было, у Бэнксона случилось что-то вроде припадка. Фен потрясен и измучен, но не позволил мне сменить его, не отходит от кровати больного, все говорит и говорит, успокаивая, как новая Шехерезада, будто его слова могут поддерживать жизнь в Б.

Время растягивалось, подобно волоску, который тянут за оба конца, роковой щелчок все ближе с каждой секундой. Туго. Туже. До предела. Вокруг все оранжевое. Пальцы теребят бахрому подушки на бабушкиной кровати. Оранжевой подушки. Англия. Я маленький мальчик. Маленький мальчик с маленькой вставшей пипиской. Если не прижимать ладошкой, она приподнимает простыни. По мне ползает слизняк размером с игрушечную машинку, оставляя влажные следы колес. Жарко, холодно, жарко. Надо мной склоняются громадные оранжевые лица, колышутся вдалеке. Я никогда не мог до них дотянуться. Слезы струились из глаз. Пенис все болел и болел. Я перевернулся на живот, и он скользнул в замороженный батат, тугой и прохладный, и я уснул или опять уснул. Мне снилось мое ведерко за домом Дотти – деревянное, в потеках зеленой плесени, с проволочной ручкой, которая врезалась глубоко в ладонь, если ведерко было тяжелым. Мне снилось, что на руках у меня не хватает пальцев. Рядом маячили какие-то люди, которых я должен бы знать, но не узнавал. Глазные яблоки весили по десять стоунов[29] каждое. Закрыв глаза, я увидел раковину уха, гигантского уха, и пришлось мучительно вновь поднимать веки, чтобы избавиться от кошмара.

У меня в пиписке червяк, думал я.

– Да неужели? – отозвалась женщина. Судя по голосу, она улыбалась. Похоже, я произнес это вслух. Хотя я был уверен, что глаза мои открыты, чтобы не пугаться гигантского уха, я не видел ее и не мог понять, отчего няня говорит с таким забавным акцентом.

Джон был во Франции, а не в Бельгии, почему-то голый на проселочной дороге. Из-за кустов вышел Мартин и набросил ему на плечи льняной отцовский пиджак. Я звал их, но они не обернулись. Я кричал и кричал. Бросился бежать следом, но бородатый детина сбил меня с ног, вытащил нож и аккуратно выковырял личинок мясной мухи из моего живота.

Ни в коем случае, Эндрю, предупредила однажды мать, не досаждай людям своими фантазиями.

Не знаю, сколько прошло часов или дней, прежде чем я сообразил, где нахожусь. Была ночь, я чувствовал запах сигарет и слышал стук пишущей машинки. В комнате темно, но в другой части длинного дома, за москитной сеткой, я разглядел женщину с черной косой, спадающей на спину, с черной косой на фоне белой блузки, женщина печатала на машинке. Рядом с ней стоял мужчина, курил. Он наклонился рассмотреть поближе ее слова, рука с сигаретой опустилась за спинку стула. Нелл. Фен. Мне стало так легко и радостно, когда я узнал их, как ребенку, нашедшему Мать и Отца.

– Господи, Бэнксон, придурок вы лихорадочный. – Он подвинул меня раз, потом другой, сунул кому-то грязное белье, достал свежее. – Сесть можете?

– Да, – с готовностью согласился я, но не смог.

– Ладно. – Он перекатил меня на бок еще раз, и вот уже подо мной и на мне чистые простыни. Лицо его поблескивало от пота. Рядом с кроватью стоял стул, на котором он устроился. Протянул мне чашку с водой. Я попытался поднести ее к губам, но не смог дотянуться. Он подсунул руку мне под голову, приподнял ее и поддержал чашку, пока я пил.

– Хорошо, вот и хорошо, – приговаривал он, бережно опуская меня. – Хотите еще поспать?

Я что, спал?