Лика Сумеречная – Воровка чужих лиц (страница 1)

Лика Сумеречная

Воровка чужих лиц

Глава 1. «ЧУЖАЯ НЕВЕСТА»

Дождь лил уже третьи сутки.

Элина стояла в подворотне, прижимаясь спиной к мокрому камню, и считала удары собственного сердца. Раз-два-три. Вдох. Четыре-пять-шесть. Выдох. Она всегда считала перед делом. Это помогало не думать о том, что будет после.

Запах мокрой шерсти, гнилой капусты и дешёвого табака тянулся из ближайшей таверны. Где-то наверху, в мансарде, плакал ребёнок. Обычный вечер в Нижнем городе. Обычный заказ.

— Ты долго собираешься мокнуть? — голос Мадлен скрипнул как несмазанная петля.

Старуха стояла в глубине подворотни, укутанная в чёрный плащ с капюшоном. От неё пахло ладаном и смертью. Элина никогда не видела лица Мадлен целиком — только подбородок да тонкие бескровные губы. Говорили, что под капюшоном — пустота. Говорили, что Мадлен сама была когда-то такой же, как Элина. Говорили много чего. Элина не верила в сказки.

— Жду сигнала, — ответила она, не оборачиваясь. — Купец ещё не вышел.

— Выйдет. — Мадлен хрустнула суставами. — Он всегда выходит в без четверти. Мочится под стеной, потому что боится отходить от товара. Идиот.

Элина не ответила. Она смотрела на дверь склада напротив — массивную, дубовую, окованную железом. Два охранника у входа перебрасывались словами, зевали. Простые наёмники. У одного кинжал висел криво — не привык носить. У другого сапоги скрипели — новые, не разношенные. Мелочи. Дьявол прятался в мелочах.

— Ты помнишь условия? — спросила Мадлен.

— Три касания. Первое — лицо. Второе — голос. Третье — походка и жесты. Не больше минуты на всё. После сделки — снять маску и уйти. Никаких импровизаций.

— И плата?

— Половина сейчас, половина после. Если провалю — ничего.

— Хорошая девочка, — Мадлен хмыкнула. — А главное?

Элина наконец повернулась. В темноте глаза старухи светились жёлтым — кошачьим. Или это просто блики от фонаря?

— Никаких имён. Я не знаю, кто меня нанял. Я не знаю, кто этот купец. Я вообще никого не знаю.

— Умница. — Мадлен протянула мешочек с монетами. — Половина. Пять золотых. Вторая половина — когда вернёшься в мою лавку.

Элина взяла мешочек, даже не взвесила на руке. Она знала вес золота с закрытыми глазами. Десять лет практики.

Десять лет воровства лиц.

— Пора, — сказала Мадлен и растворилась в темноте, как дым.

Элина осталась одна.

Она снова начала считать. Раз-два-три. Вдох. Четыре-пять-шесть. Выдох.

Дверь склада открылась.

Толстяк в дорогом камзоле вышел на улицу, поправил пояс и направился к стене. Охранники отвернулись — привычно, почтительно. Толстяк был их хозяином. Толстяк был тем, кого нужно было подменить.

Элина выскользнула из подворотни.

Она двигалась бесшумно, хотя мостовая была мокрой и скользкой. Она не смотрела по сторонам — она чувствовала пространство. Где лужа, где выбоина, где камень торчит. Тело знало само. Тело было единственным инструментом, которому она доверяла.

— Холодно, — пробормотал толстяк, расстёгивая штаны.

Элина подошла вплотную. Он не услышал. Ничего не почувствовал. Она была тенью. Тенью с пальцами, которые помнили сотни чужих кож.

— Извините, — шепнула она и коснулась его запястья.

Мир взорвался.

Это всегда происходило одинаково и каждый раз по-новому. Ощущение — будто ныряешь в ледяную воду с головой. Миг — и ты уже не ты.

Кожа толстяка стала её кожей. Мягкая, дряблая, с рыхлыми порами и старыми шрамами от ожогов (торговец пряностями, его возили в трюме, однажды вспыхнул перец). Запах — мускус, дешёвое мыло и чеснок. Вес — тело потяжелело, живот навис над штанами. Элина пошатнулась, но удержалась.

— Что за... — начал толстяк, но не закончил.

Мадлен появилась из ниоткуда и ткнула ему в шею иглой. Толстяк обмяк, осел на землю. Старуха ловко затащила его в подворотню.

— Второе касание, — напомнила она.

Элина коснулась горла толстяка. Пальцы нащупали вибрирующие связки, и голос вошёл в неё — низкий, хрипловатый, с южным акцентом. Она почувствовала, как изменились её голосовые связки, как язык привык к новому положению.

— Третье.

Она положила ладонь на его плечо. И тогда пришло остальное — как он стоит (чуть ссутулившись, тяжело перенося вес на левую ногу), как жестикулирует (руки всегда перед животом, пальцы перебирают невидимые чётки), как моргает (часто, нервно, два раза подряд).

Элина открыла глаза.

Теперь она была купцом Тобиасом Ферро. Толстым, богатым, напуганным жизнью. Она знала его походку, его голос, его привычку почёсывать левую бровь, когда нервничает.

— Три минуты, — сказала Мадлен, проверяя пульс настоящего Тобиаса. — Сделка с контрабандистами. Ты пришёл купить краденое серебро. Твоя задача — согласиться на цену и заплатить. Без лишних слов.

— Я знаю, — ответила Элина голосом толстяка.

Она вошла в склад.

Внутри пахло сыростью, плесенью и кровью — старой, засохшей, въевшейся в деревянные полы. Контрабандисты ждали за длинным столом. Трое. Главарь — тощий, с рваным шрамом на щеке, поигрывал ножом. Двое подручных — быки с тупыми лицами.

— Деньги принёс? — спросил главарь.

Элина выложила на стол мешочек с золотом. Настоящим. Тем, что дала Мадлен.

— Серебро где? — спросила она голосом Тобиаса.

Главарь кивнул на ящики в углу. Элина сделала вид, что проверяет — постучала по крышке, принюхалась. На самом деле ей было всё равно. Серебро, золото, дерьмо собачье — она была здесь не для этого.

— Семь монет, — сказала она. — Как договаривались.

— Восемь, — усмехнулся главарь. — Цена выросла.

Элина почувствовала, как внутри толстяка закипает злость. Не её злость. Чужая. Остатки личности Тобиаса, которые она украла вместе с лицом. Они всегда оставались — осколки, отголоски. Если долго носить чужую кожу, можно начать думать как тот, кого украл.

— Восемь, — повторила она и добавила ещё монету.

Главарь удивился такой лёгкости. На мгновение в его глазах мелькнуло подозрение. Но он пожал плечами, забрал деньги и кивнул подручным. Те начали грузить ящики в телегу.

Всё. Дело сделано.

Элина вышла со склада, дождалась, пока контрабандисты скроются в переулке, и свернула в подворотню.

Настоящий Тобиас сидел в луже, очухиваясь от укола. Мадлен стояла рядом, пряча иглу в рукав.

— Снимай, — сказала она.

Элина коснулась собственного лица — чужого, толстого, с морщинами и бородавками. Она представила своё. Ту, что была до. Ту, которую почти забыла.

Маска сползла, как змеиная кожа.

Вот только лицо под ней... оно было не её. Элина увидела в мутном стекле ближайшего окна отражение женщины лет сорока, с глубокими морщинами и седыми прядями.

— Мадлен, — тихо сказала она. — Опять.

— Что опять? — старуха сделала вид, что не понимает.

— Ты украла у меня ещё три года. Три года жизни. Я выгляжу на сорок, а мне двадцать два.

Мадлен пожала плечами.