Лика Сумеречная – Сны на заказ (страница 6)

Это была не работа. Это была ловушка.

– Я подумаю, – сказала она. – Я дам ответ завтра.

– Мадемуазель Ламар…

– Завтра, лорд Вэнн. – Она отошла к окну, давая понять, что разговор окончен. – Моя служанка проводит вас.

У неё не было служанки. Но Вэнн не знал этого.

Он медленно поднялся. На мгновение их взгляды встретились, и Элианне показалось, что она видит в его глазах что-то, кроме пустоты и надежды. Что-то тёмное, древнее, опасное. То, что двадцать лет живёт в его сне и ждёт.

– Завтра, – повторил он и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, Элианна позволила себе выдохнуть. Она опустилась в кресло, глядя на свои дрожащие руки.

«Слепок» Вэнна был неправильным. Не таким, каким должен быть сон человека, даже самого травмированного. В нём была структура – слишком правильная, слишком устойчивая для кошмара. Кошмары хаотичны, они меняются, перетекают, пугают по-новому каждый раз. А этот сон был построен. Создан. Как клетка.

– Ну что? – голос Морфея раздался от двери, где кот сидел, наблюдая за всем разговором. – Ты согласишься?

Элианна посмотрела на свою руку. На запястье, там, где серебряная нить касалась кожи, остался едва заметный след. Будто кто-то коснулся её изнутри сна.

– Я не знаю, – сказала она. – Но я хочу понять, что там внутри.

Морфей вздохнул.

– Это я и боялся услышать.

___

Ночь не принесла покоя.

Элианна лежала в темноте, уставившись в потолок, где лунный свет рисовал причудливые узоры, и чувствовала, как под веками пульсирует чужой сон. «Слепок» Вэнна прилип к ней, как смола, – она счистила его сразу после ухода клиента, промыла запястье настойкой полыни, прочитала очищающую мантру, которой её учили в Гильдии. Но ощущение осталось. Тяжёлое, липкое, чужеродное.

Морфей спал – или делал вид, что спит – у неё в ногах, свернувшись тугим клубком. Элианна слышала его ровное дыхание и завидовала этой способности – выключаться, отключаться, не тащить за собой в темноту груз чужих страхов.

Она закрыла глаза и попыталась представить что-нибудь своё. Море. Она не была на море никогда, но в детстве ей казалось, что оно должно пахнуть солью и свободой. Или лес – тот, что рос за домом её наставницы, где она пряталась в дни, когда ученичество казалось невыносимым. Но образы расплывались, таяли, не успевая обрести форму. Вместо них появлялось другое – сад, фонтан, белые розы и женщина, падающая на землю с открытыми глазами.

Элианна резко села на кровати.

– Не лезь туда, – раздался сонный голос Морфея. – Ты же обещала не стирать свои сны, а не влезать в чужие.

– Я не лезу. Они сами лезут.

– Вот поэтому я и говорил, что не надо было смотреть «слепок».

Элианна не ответила. Она встала, накинула халат и вышла в коридор. Ноги сами принесли её в мастерскую – туда, где в запертом шкафу хранились инструменты, которые она не использовала годами.

Шкаф был старым, дубовым, с резными дверцами, изображающими Древо Снов – мифическое растение, чьи корни уходят в подсознание, а ветви касаются звёзд. Элианна открыла его и достала с верхней полки небольшую шкатулку из чёрного дерева.

Внутри лежало зеркальце. Небольшое, в серебряной оправе, с потускневшим от времени стеклом. Это был «Глаз» – инструмент, который позволял «Плетущему» видеть структуру сна не на ощупь, а зрительно. Она не использовала его много лет – с тех пор, как поняла, что некоторые вещи лучше не видеть.

– Ты серьёзно? – Морфей возник в дверях, его жёлтые глаза светились в темноте. – Ты хочешь посмотреть на него? По-настоящему?

– Я должна понять, с чем имею дело.

– Ты уже поняла. Ты сказала ему «завтра». Могла бы просто отказаться.

– Не могла.

Элианна села в своё рабочее кресло и положила зеркальце на стол. Пальцы её дрожали – не от страха, от предвкушения. Она ненавидела это чувство. Оно всегда приводило её туда, куда не следовало идти.

– Дай мне нить, – сказала она.

Морфей вздохнул, но спорить не стал. Он подошёл к столу, запрыгнул на него и лапой пододвинул к ней моток серебряной нити – той самой, которую она использовала для «слепков».

– Ты будешь использовать её второй раз, – заметил он. – Нить помнит.

– Знаю.

Элианна взяла нить. Та была тонкой, почти невесомой, но когда она коснулась её пальцами, та нагрелась – отзываясь на остатки чужого сна, которые ещё не выветрились из серебра. Вэнн. Его страх, его боль, его двадцатилетняя агония – всё это было вплетено в нить, как узор в гобелен.

Она обмотала нить вокруг указательного пальца левой руки, а правую поднесла к зеркальцу.

– Если увидишь что-то, что начнёт смотреть на тебя в ответ, – сказал Морфей, – бросай всё. Не раздумывай.

– Знаю.

– Ты всегда говоришь «знаю», а потом делаешь по-своему.

– Потому что я всегда права.

Морфей фыркнул, но замолчал. Элианна закрыла глаза и коснулась пальцем зеркальной поверхности.

Она не использовала «Глаз» три года. И забыла, каково это – видеть сон не изнутри, не через ощущения, а как карту. Как архитектурный чертёж чужой души.

Изображение проявилось не сразу. Сначала – туман, серый, плотный, как вата. Потом – контуры. И то, что она увидела, заставило её сердце пропустить удар.

Сон Кассиана Вэнна был не просто кошмаром. Это была опухоль.

В зеркальце структура сна выглядела как тёмное, пульсирующее образование, приросшее к более светлой, но истощённой ткани – к сознанию спящего. Нормальный сон – даже самый страшный – имеет границы. Он начинается, развивается, достигает кульминации и заканчивается пробуждением. Это круг, замкнутый и завершённый.

Сон Вэнна не имел границ. Он разрастался, захватывая всё новые области его сознания, как раковая опухоль захватывает здоровые ткани. Элианна видела, как от основного ядра – того самого сада, о котором говорил Вэнн – отходят щупальца, тонкие, почти невидимые, но она знала, что они там есть. Они проникали в память, в эмоции, в самые глубокие слои личности, высасывая из них жизнь.

– Астральная опухоль, – прошептала она.

– Что? – Морфей вскочил на стол и заглянул в зеркальце. Коты не видят сны людей, но Морфей был не просто котом. – Это… это невозможно. Сны не могут расти. Они цикличны.

– Этот не цикличный. Посмотри на основание.

Она указала на точку, где сон соединялся с сознанием Вэнна. Там, где должна была быть «печать» – естественная граница, отделяющая сновидение от бодрствующего разума, печать была сломана. Разорвана. Не разрушена естественным путём – разорвана насильственно, как рвут ткань, когда хотят пролезть внутрь.

– Кто-то открыл эту дверь, – сказала Элианна. – И не закрыл. Двадцать лет сон вытекает в его сознание, а сознание – в сон. Они перестали быть раздельными.

Морфей молчал. Его хвост нервно дёргался, но голос, когда он заговорил, был спокоен – слишком спокоен для кота, который только что увидел невозможное.

– Тот первый «Плетущий», который сказал, что это проклятие… возможно, он был прав.

– Нет, – Элианна покачала головой. – Проклятия накладываются. Их можно снять, разорвать, перенаправить. Это не проклятие. Это…

Она замолчала, вглядываясь в структуру сна. В центре, в самом ядре опухоли, было что-то ещё. Не Вэнн. Не его воспоминания. Что-то плотное, яркое, живое. Как сердце, которое бьётся внутри больного тела.

– Что там? – спросил Морфей, проследив за её взглядом.

– Не знаю. Но это не должно там быть.

Она попыталась приблизить изображение, но зеркальце вдруг потемнело, и на его поверхности проступило другое – лицо. Женское. Бледное, с огромными глазами, полными слёз. Губы её шевелились, но Элианна не слышала слов. Только чувствовала – холод. Ледяной, пронизывающий, как сквозняк из открытой могилы.

Она отдёрнула руку. Зеркальце упало на стол, звякнув о дерево. В мастерской снова стало тихо – только дыхание Элианны, частое и прерывистое, нарушало тишину.

– Ты видел? – спросила она.

– Видел, – Морфей спрыгнул со стола и подошёл к двери, словно собираясь уйти. – Элианна, послушай меня. Я прошу тебя в первый и последний раз. Откажись.

– Там женщина, Морфей.

– Там образ. Фантом. Часть его кошмара.

– Нет. – Элианна повернулась к нему, и в её глазах горел тот самый огонь, который Морфей боялся увидеть. – Ты видел структуру. Опухоль такого размера не может держаться на одном воспоминании. Даже самом травматичном. Ей нужен источник. Ядро. Что-то, что поддерживает её, питает, не даёт схлопнуться.