Лика Сумеречная – Сны на заказ (страница 4)

– Ты всегда так говоришь.

– Потому что я всегда осторожна.

Морфей фыркнул. Звук получился у него совсем не кошачий – скорее человеческий, скептический.

– Осторожна, – повторил он. – Осторожная женщина, которая каждую ночь входит в чужие головы. Осторожная женщина, которая живёт одна в доме с двенадцатью пустыми комнатами. Осторожная женщина, которая…

– Морфей, – голос Элианны прозвучал резче, чем она хотела. – К делу.

Кот замолчал. Он умел чувствовать грань, за которой её терпение заканчивалось, и сейчас он явно эту грань ощутил. Но вместо того чтобы отступить, он спрыгнул со стола и подошёл к её ногам, глядя снизу вверх.

– К делу, – согласился он. – Когда ты в последний раз видела свой собственный сон?

Элианна замерла с чайником в руке.

– Что?

– Я спрашиваю, Элианна, – голос кота был тихим, почти мягким, отчего становился ещё более пугающим, – когда в последний раз ты видела сон, который принадлежал тебе? Не клиенту, не случайному прохожему, не тому герцогу, которого ты убаюкиваешь своими архетипами. А тебе. Твои собственные страхи, твои собственные желания, твои собственные воспоминания.

– Я не понимаю, к чему ты ведёшь.

– Понимаешь. – Морфей сел, обернув хвост вокруг лап, и стал похож на статую – древнюю, мудрую, неумолимую. – Ты слишком часто стираешь свои собственные сны ради работы. Ты входишь в чужие сознания так глубоко, что забываешь, где кончаются они и начинаешься ты. Ты используешь свою душу как материал для чужих грёз.

Элианна поставила чайник на плиту. Руки её не дрожали – она научилась контролировать их много лет назад, в первые дни ученичества, когда её наставница била линейкой по пальцам за каждое проявление слабости. Но внутри неё что-то сжалось. Потому что Морфей говорил правду. Он всегда говорил правду, даже когда она хотела её не слышать.

– Это моя работа, – сказала она.

– Это твоя смерть, – ответил кот. – Медленная. Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я не чувствую, как каждую ночь от тебя отрывается кусочек? Как ты засыпаешь с чужими снами в голове, а просыпаешься – с пустотой? Ты уже не знаешь, чего хочешь сама. Ты не помнишь, что тебе снилось в детстве. Ты не помнишь лица матери.

– Замолчи.

Голос Элианны сорвался. Она не кричала – она вообще редко кричала, научившись, что громкие звуки пугают клиентов, а пуганые клиенты – плохая репутация. Но в этом тихом «замолчи» было столько силы, что Морфей отступил на шаг.

На кухне повисла тишина. Слышно было, как закипает вода в чайнике, как где-то на улице проезжает телега, как скребутся мыши под полом. Обычные звуки обычного утра.

– Прости, – сказал Морфей. Первым. Он всегда был первым, кто извинялся, даже когда был прав.

Элианна молчала. Она смотрела на кипящую воду, на поднимающийся пар, и чувствовала, как что-то подступает к горлу. Не слёзы – она давно разучилась плакать. Просто – тоска. Огромная, беспредметная, заполняющая пустой дом, пустую кухню, пустую её саму.

– Я не помню, – сказала она наконец. – Ты прав. Я не помню, когда в последний раз видела свой сон. Может быть, год назад. Может быть, больше.

– Ты их стираешь, – Морфей подошёл ближе, и его голос стал тише, почти шёпотом. – Каждое утро ты просыпаешься и первым делом вычищаешь из головы всё, что видел ночью. Потому что боишься, что чужие сны смешаются с твоими. И в итоге ты вычищаешь и свои тоже.

– Это защита.

– Это самоуничтожение.

Элианна наконец повернулась к нему. В её глазах не было гнева. Только усталость – та самая, которая делала её старше своих лет.

– А что ты предлагаешь? Перестать работать? Жить на деньги, которые у меня есть, пока они не кончатся? А потом – что? Идти в услужение к Гильдии? Стать игрушкой для «Ткачей», которые используют «Плетущих» как расходный материал?

– Я предлагаю тебе вспомнить, кто ты, – сказал Морфей. – До того, как стала мадемуазель Ламар, лучшим «Плетущим» столицы. До того, как начала стирать свои сны. До того, как поселилась в этом пустом доме.

– Я не хочу вспоминать.

– Потому что больно?

– Потому что это не имеет значения.

Морфей вздохнул – тяжело, протяжно, как старик, который уже сто раз пытался объяснить одно и то же и знает, что сто первый будет таким же бесполезным.

– Имеет, – сказал он. – Имеет, Элианна. Потому что если ты потеряешь себя, ты потеряешь и дар. «Плетущий» без собственных снов – это зеркало, которое отражает всё, но не имеет своего лица. Рано или поздно ты перестанешь отличать клиента от себя. Ты войдёшь в чужой сон и не сможешь выйти.

Элианна отвернулась, чтобы он не видел её лица. Она знала, что он прав. Она знала это лучше, чем кто-либо. Но знание и действие – разные вещи.

– Сегодня ночью, – сказала она, наливая кипяток в чашку, – я попробую не стирать сон. Посмотрим, что мне приснится.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Морфей посмотрел на неё долгим взглядом, в котором сквозило что-то – то ли надежда, то ли сомнение. Потом он потянулся, разминая лапы, и направился к выходу из кухни.

– Иди завтракай, – бросил он уже с порога. – Сегодня у тебя важный день. Встреча с Вэнном, просмотр «слепка». А потом, если повезёт, ужин и ранний сон. Без стирания.

– Без стирания, – эхом отозвалась Элианна.

Дверь за котом закрылась. Она осталась одна в кухне – в пустом доме, в утренней тишине, с чашкой горячего чая и мыслями, которые не хотела впускать.

Она оглядела кухню. Маленькое помещение, где всё было на своих местах, потому что некому было эти места сдвинуть. Одна чашка, одна ложка, одна тарелка. Чайник на одного. Хлеб на одного. Жизнь на одного.

Семь лет назад она думала, что одиночество – это свобода. Возможность не отчитываться, не подстраиваться, не ждать, не надеяться. Семь лет назад она была моложе и глупее.

Теперь она знала, что одиночество – это привычка. Как стирать свои сны. Как просыпаться затемно. Как смотреть в зеркало и не видеть там никого, кто ждал бы тебя вечером.

Она допила чай, поставила чашку в мойку и поднялась в мастерскую. Рабочий день начинался. Кассиан Вэнн ждал в полдень. И где-то глубоко внутри, там, где ещё теплились остатки её собственных, не стёртых до конца снов, что-то шевельнулось.

Предчувствие. Или надежда. Элианна не знала, чем отличалось одно от другого. Она забыла.

Но сегодня, возможно, она вспомнит.

___

Ровно в полдень, когда солнечный свет, пробиваясь сквозь мутные стёкла мастерской, вычерчивал на полу косые прямоугольники, в дверь постучали.

Элианна не ждала стука. Она ждала, что секретарь лорда Вэнна – а у таких людей всегда есть секретари – пришлёт записку с предложением времени и места встречи, более удобного для его господина. Так всегда делали аристократы. Они не ходили сами. Они посылали слуг, которые приносили деньги и забирали результат, как мясник забирает тушу, не глядя в глаза тому, кто её разделал.

Но стук был. Громкий, уверенный, нетерпеливый.

Элианна отложила иглу – она как раз зашивала край рабочей подушки, на которой клиенты клали голову во время сеансов – и поднялась с кресла.

– Войдите.

Дверь открылась, и в мастерскую вошёл он.

Вчера, в ночном тумане, человек в маске казался почти мифической фигурой – тенью, вышедшей из старых легенд. При дневном свете лорд Кассиан Вэнн оказался вполне реальным. И эта реальность была пугающей.

Он был высок – выше, чем запомнилось ей вчера. Широкие плечи, тонкая талия, длинные ноги – фигура военного, сохранившаяся даже под дорогим, но старомодным сюртуком. Лицо его было… Элианна не сразу нашла слово. Красивым? Безусловно. Правильные черты, чёткая линия скул, волевой подбородок. Но красота его была не той, что привлекает, а той, что отталкивает – слишком острой, слишком напряжённой, словно натянутая тетива, которая вот-вот лопнет.

Глаза – тёмно-карие, почти чёрные – смотрели с такой интенсивностью, что Элианна невольно сделала шаг назад, к своему рабочему креслу. В этих глазах было что-то от загнанного зверя, который уже не верит, что клетка может открыться, но всё равно бросается на прутья.

Маски на нём не было.

– Мадемуазель Ламар, – голос его звучал ровно, даже холодно, но Элианна, привыкшая слышать то, что скрыто за словами, различила под этой холодностью лёгкую, едва уловимую дрожь. – Я рад, что вы нашли время.

– Лорд Вэнн, – она слегка склонила голову, не делая реверанса. Она никогда не делала реверансов перед клиентами. Это было её правилом – держать дистанцию, не давать аристократам повода думать, что они покупают не только её мастерство, но и её покорность. – Я не ожидала увидеть вас лично. Обычно заказами занимаются секретари.

– Я не обычный клиент.

Он вошёл в комнату и огляделся. Элианна наблюдала за ним, стараясь не показывать своего интереса. Мастерская была её убежищем, местом, где она работала и куда редко кого впускала. Стены здесь были обиты тёмным деревом, на полках стояли банки с травами и кристаллами, в углу – старинное кресло для клиентов с высокой спинкой, обитой бархатом. Всё здесь дышало порядком и строгостью. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы отвлечь или выдать её личные вкусы.

Вэнн, казалось, не замечал деталей. Он смотрел на кресло для клиентов, на подушку, на свечи, на разложенные инструменты, и в его взгляде было что-то, похожее на отвращение. Или на страх.

– Садитесь, – сказала Элианна, указывая на кресло. – Вы хотели поговорить.