Лика Сумеречная – Сны на заказ (страница 2)

– Мне не нужен новый сон, – сказал человек в маске. – Мне нужно, чтобы вы вошли в старый. В тот, который снится мне уже двадцать лет.

Тишина. Вдалеке снова свистнула стража. Где-то хлопнула дверь. Мир продолжал жить своей жизнью, но Элианне показалось, что для неё он только что сделал паузу.

Двадцать лет. Человек живёт с одним и тем же сном двадцать лет. Это было невозможно. Это было противоестественно. Это было…

Она медленно повернулась.

– Кто вы? – спросила она, и в её голосе, несмотря на все усилия, прозвучало то, что она не позволяла себе в присутствии клиентов.

Любопытство.

Человек в маске сделал шаг вперёд, и свет фонаря упал на его руки – длинные пальцы, тонкие запястья, дорогой перстень с печаткой, который носили только представители трёх древнейших родов столицы. Руки, которые, несмотря на все признаки богатства и власти, дрожали. Едва заметно. Но Элианна видела.

– Меня зовут Кассиан Вэнн, – сказал он. – И я не спал по-настоящему два десятилетия.

Элианна сжала в кармане амулет. Внутри неё боролись два чувства: профессиональное чутьё, которое кричало «беги», и то самое любопытство, которое когда-то сделало её лучшим «Ткачом» столицы, но которое, она поклялась, больше никогда не позволит ей зайти слишком далеко.

Сердце билось где-то в горле, когда она произнесла:

– Рассказывайте.

Но про себя она уже знала, что скажет «нет». Она всегда говорила «нет» на такие предложения. Потому что сны, которые длятся двадцать лет, – это не работа. Это приговор. Тому, кто войдёт в них.

___

Особняк Элианны Ламар стоял в Кривом переулке, названном так не из-за архитектурных изысков, а из-за репутации. Три дома борделя, две игорные притона, одна лавка ростовщика и – между ними – узкое трёхэтажное здание с вывеской, которую редко кто понимал правильно.

«Грёзы Ламар. Сеансы сновидения. Приём по записи».

Вывеска была медной, с потускневшей позолотой по краям – наследие предыдущей владелицы, которая называла себя «магистром сновидений» и носила расшитые халаты. Элианна оставила вывеску, потому что ей было лень её менять, и потому что клиенты из высшего общества почему-то доверяли потускневшей позолоте больше, чем строгой новой табличке.

Она вошла в дом через чёрный ход – привычка, выработанная за годы работы с людьми, которые платят за анонимность. Парадная дверь вела в приёмную, где слуги (у Элианны был только один слуга – старый Морфей, который считал службой уже то, что не гадил в её туфли) должны были встречать клиентов. Чёрный ход вёл на кухню, где можно было выдохнуть, сбросить плащ и позволить себе быть просто женщиной, а не мадемуазель Ламар, лучшим «Плетущим» столицы.

На кухне было тепло. Печь топилась с утра, и горшок с каким-то варевом стоял на загнетке, издавая успокаивающее бульканье. Элианна повесила плащ на крючок у двери, поставила сумку на лавку и, только оказавшись в безопасности собственного дома, позволила себе выдохнуть.

– Ну и как, герцог не сдох от ужаса при виде собственной души?

Голос раздался из угла, где на ворохе старых тряпья восседал Морфей. Кот был огромен, серо-дымчат, с жёлтыми глазами, которые в темноте светились как два маленьких фонаря. Он не был похож на породистого животного – скорее на одичавшего отшельника, который однажды зашёл в дом и решил, что хозяева ему не нужны.

– Герцог проспит до утра без единого кошмара, – ответила Элианна, доставая из шкафа чайную чашку. – И заплатил, как договаривались.

– Две тысячи? – Морфей потянулся, демонстрируя полное безразличие к деньгам, но при этом умудряясь выглядеть так, будто он их считает. – Маловато за то, чтобы шесть часов держать чужую голову в узде.

– Для герцога – маловато. Для нас – достаточно до следующей недели.

Элианна насыпала в чашку сушёных листьев, залила кипятком и села за стол, глядя, как пар поднимается к потолку. Напротив неё на лавке лежал раскрытый блокнот – её рабочий журнал. Она вела его с первых дней ученичества, и за десять лет в нём скопилось больше записей, чем в архивах Малой гильдии. Каждый клиент, каждый сон, каждая техника, каждая ошибка.

Морфей спрыгнул с тряпья и, сделав вид, что ему всё равно, устроился на краю стола, положив голову на передние лапы. Он не сводил с Элианны жёлтых глаз – тех самых, в которых всегда читалось слишком много понимания для обычного кота.

– Ты сегодня странная, – сказал он. – Даже для себя.

– Я всегда странная.

– Нет. Обычно ты возвращаешься либо довольной, либо опустошённой. Сегодня – ни то, ни другое. Сегодня ты вернулась с видом человека, который нашёл что-то на дороге и не знает, поднимать или нет.

Элианна отхлебнула чай. Обжигающе. Правильно.

– Ко мне подошёл человек, – сказала она, решив, что скрывать от Морфея всё равно бесполезно. Кот знал её слишком хорошо и, как она подозревала, слишком много.

– Ещё один богатый безумец? Их много в этой части города.

– Он назвал себя. Кассиан Вэнн.

Морфей, который в этот момент лениво облизывал лапу, замер. Замер так внезапно, что язык его так и остался высунутым на полпути, создавая нелепую, почти комичную картину, которая, однако, не вызывала у Элианны желания смеяться.

– Вэнн, – медленно повторил кот, убирая лапу. – Дом Вэннов?

– Тот самый. Одна из трёх древнейших фамилий. Он сказал, что не спит двадцать лет.

Морфей поднялся, и шерсть на его загривке встала дыбом – не от испуга, а от того внимательного, хищного напряжения, которое Элианна видела в нём всего несколько раз за все годы.

– И что ты ему ответила?

– Сказала, что приму его завтра в мастерской. Для разговора.

– Элианна.

Голос кота – если можно было назвать голосом это урчание, которое вдруг стало низким, почти человеческим – прозвучал с такой интонацией, с какой учителя в Школе снов говорили о нарушениях устава. Предостерегающе.

– Я помню правила, Морфей. Не беспокойся.

– Ты помнишь правила? – Кот спрыгнул со стола и принялся ходить по кухне, его хвост металлическим прутом рассекал воздух. – Давай проверим. Какое первое правило «Плетущего»?

Элианна вздохнула. Она знала, что сейчас начнётся. Морфей в такие моменты становился невыносим – как старый профессор, который всю жизнь учил одному и тому же курсу и не мог смириться с тем, что студенты не запоминают лекции.

– Первое правило, – сказала она, отставляя чашку, – «Плетущий» не создаёт сны, он их направляет. «Ткач» строит миры из ничего. «Смотрящий» наблюдает, не вмешиваясь. «Плетущий» входит в уже существующий сон и изменяет его течение, не разрушая структуры.

– И?

– И это единственная из трёх дисциплин, которая требует прямого контакта с сознанием спящего. Поэтому «Плетущие» самые дорогие и самые редкие.

– А самое главное правило для «Плетущего»? – Морфей остановился, уставившись на неё жёлтыми глазами. – То, за нарушение которого тебя выгонят из Гильдии быстрее, чем ты успеешь сказать «сладких снов»?

Элианна молчала. Она знала, о чём он говорит. Кот ждал, и тишина на кухне становилась плотной, как патока.

– Нельзя искать хозяина сна, – произнесла она наконец. – Входя в чужое сновидение, «Плетущий» работает только с содержанием. Он не пытается узнать, кто спит. Он не ищет личность. Он не пересекает грань между образом и человеком.

– А почему? – Морфей забрался обратно на стол и уселся напротив неё, сложив лапы и напоминая сейчас не кота, а сфинкса на допросе.

– Потому что сон – это не комната, в которую можно войти, – ответила Элианна, и слова эти она знала наизусть, потому что выучила их в первый же день учёбы. – Сон – это человек. Вмешиваясь в сон, ты вмешиваешься в душу. Искать хозяина сна – значит, пытаться завладеть душой. Это насилие. Это запрещено. Это…

– Это убивает, – закончил за неё Морфей. – И тех, кто ищет, и тех, кого находят. Если ты ищешь личность спящего, сон начинает защищаться. Он становится лабиринтом без выхода. «Плетущий», нарушивший правило, рискует остаться в чужом сне навсегда.

– Я знаю, Морфей.

– Знаешь. – Кот склонил голову набок. – Но ты всё равно согласилась встретиться с Вэнном. С человеком, который сказал, что не спит двадцать лет. С человеком, чей сон – если он говорит правду – длится дольше, чем любой известный нам случай.

Элианна встала из-за стола и подошла к окну. За мутным стеклом виднелся переулок – пустой, освещённый одним-единственным фонарём, который почему-то не гасили даже днём. Где-то там, в ночи, ждал человек в чёрной маске. И его сон ждал – двадцать лет.

– Он сказал, что заплатит в десять раз больше моего обычного гонорара, – произнесла она, не оборачиваясь.

– Речь не о деньгах.

– Я знаю.

– Он сказал что-то ещё?

Элианна помолчала. Пальцы её бессознательно коснулись запястья – там, где под рукавом платья скрывалась тонкая серебряная нить, которую она носила с тех пор, как закончила обучение. Нить «Плетущего». Знак того, что она может входить в чужие сны, не теряя себя.

– Он сказал, что его сон – кошмар, – ответила она. – И что в этом кошмаре – его погибшая невеста. Она приходит к нему каждую ночь. Двадцать лет.

Тишина. Морфей молчал так долго, что Элианна обернулась. Кот сидел на столе, и в его жёлтых глазах горел огонь, который она никогда не могла до конца понять. Огонь древний, нечеловеческий.

– Ты должна отказаться, – сказал он наконец. – Это не работа. Это ловушка.