Лика Сумеречная – Сны на заказ (страница 15)

– Я видела её во сне. Теперь я хочу увидеть её в реальности.

Он долго молчал. Элианна видела, как он борется с собой – как страх перед воспоминаниями сталкивается в нём с надеждой на искупление.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Пойдёмте.

Он вышел из библиотеки, и Элианна последовала за ним. Они прошли по длинному коридору, мимо портретов, мимо дверей, за которыми, она знала, жили слуги с пустыми глазами. В конце коридора была ещё одна дверь – белая, с резными розовыми кустами по краям.

Вэнн остановился перед ней и протянул руку, чтобы открыть, но в последний момент замер.

– Я не входил сюда двадцать лет, – сказал он. – Я приказал слугам убирать комнату, но сам… сам не мог.

– Я понимаю.

Он открыл дверь.

Комната была точной копией той, что Элианна видела во сне. Светлая, просторная, с высокими окнами, выходящими в сад. Стол, покрытый белой скатертью. Ваза. И в вазе – белые розы.

Живые. Настоящие. Они пахли так, как пахнут настоящие розы – сладко, свежо, с лёгкой горчинкой.

– Слуги меняют их каждые три дня, – сказал Вэнн. – Я не знаю, зачем. Может быть, надеюсь, что однажды она вернётся и увидит их.

Элианна подошла к столу и коснулась одного из цветов. Лепесток был прохладным, бархатистым, живым. Он не рассыпался.

– Во сне она сказала, что всё, к чему она прикасается, рассыпается в прах, – сказала Элианна. – Даже розы.

– Потому что во сне она не живая. – Вэнн подошёл к ней и встал рядом. – Не совсем. Ритуал оставил её между мирами. Она может видеть, слышать, чувствовать. Но она не может касаться. Не может держать. Не может быть.

– Мы вернём её, – сказала Элианна. – Я не знаю как, но мы вернём.

Она повернулась к нему и увидела, что он смотрит на её запястье. На ожог, который всё ещё светился под рукавом.

– Она коснулась вас, – сказал он. – По-настоящему. Внутри сна.

– Да.

– Значит, она доверяет вам. – Его голос дрогнул. – Она не доверяла мне никогда. После того дня. И правильно делала.

– Вы сделали ошибку, лорд Вэнн. Огромную, непростительную ошибку. Но вы заплатили за неё двадцатью годами жизни. Мне кажется, это делает вас не чудовищем. А человеком, который слишком сильно любил и не знал, как с этим справиться.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах, пустых и усталых, впервые за всё время их знакомства, появилось что-то новое. Не надежда – она была слишком слаба. И не благодарность – она была слишком мала. Что-то другое. Уважение.

– Спасибо, – сказал он. – За то, что не судите.

– Я не судья. Я «Плетущая». Моя работа – чинить сны.

Она вышла из комнаты, оставив его стоять у стола с белыми розами. На лестнице её встретил тот же слуга с пустыми глазами.

– Карета ждёт вас у ворот, мадемуазель.

– Спасибо.

Она шла к выходу и чувствовала, как дом провожает её взглядами. Не слуг – самого дома. Он был живым, этот старый особняк. Он помнил всё. И он ждал, когда правда наконец выйдет наружу.

Элианна села в карету и сказала вознице:

– В город. В мастерскую.

Она закрыла глаза и почувствовала, как ожог на запястье пульсирует в такт сердцу. Теперь она знала правду. Знание было тяжёлым, горьким, но оно давало направление.

Она вернётся в сон. Она найдёт способ освободить Лириэль. И она разрушит тюрьму, которую два человека построили для себя двадцать лет назад.

Даже если эта тюрьма не захочет отпускать.

___

Она не стала ждать ночи.

После разговора с Вэнном Элианна вернулась в мастерскую, заперла дверь и достала из шкафа то, что не использовала никогда. Небольшой флакон из чёрного стекла, запечатанный сургучом с её личной печатью. Внутри была настойка полыни, белены и ещё трёх трав, названия которых она не писала даже в рабочем журнале. Зелье «Глубокого сна» – запрещённая в Гильдии смесь, которая позволяла «Плетущему» погружаться в сон без посредника, без нити, без страховки. Она купила его много лет назад у старой травницы, которая умерла через неделю после сделки. И поклялась себе, что никогда не откроет флакон.

Сегодня она нарушит и эту клятву.

Морфей сидел на подоконнике и смотрел на неё жёлтыми глазами, в которых не было ни одобрения, ни осуждения. Только принятие.

– Ты знаешь, что делаешь? – спросил он.

– Знаю.

– Ты пойдёшь без нити. Без якоря. Если что-то пойдёт не так, я не смогу тебя вытащить.

– Я знаю, Морфей.

– Если ты встретишь там то, что не сможешь победить, у тебя не будет пути назад.

– Я знаю. – Элианна откупорила флакон, и комната наполнилась горьким, терпким запахом, от которого защипало в носу. – Но если я не сделаю этого сейчас, я никогда не узнаю правду. А она там. В самом центре. Я чувствую.

Кот спрыгнул с подоконника и подошёл к её ногам. Он смотрел снизу вверх, и в его взгляде было что-то, чего Элианна не видела никогда. Не страх. Не гнев. Просьбу.

– Вернись, – сказал он. – Просто вернись.

Она наклонилась и коснулась его головы. Шерсть была тёплой, живой, и это прикосновение напомнило ей, что реальность существует. Что есть мир, в котором она нужна. Где её ждут.

– Я вернусь, – сказала она. – Обещаю.

Она легла на кушетку – ту самую, где обычно лежали клиенты, – и выпила зелье. Оно было горьким, обжигающим, оно текло по горлу, как расплавленный металл, и оставляло после себя ощущение, что внутри неё разливается холод.

Мир поплыл. Стены мастерской размылись, превратились в пятна цвета, которые кружились, сливались, распадались. Элианна слышала свой пульс – громкий, неровный, он отдавался в висках, в груди, в ожоге на запястье. А потом пульс затих. И мир исчез.

Она открыла глаза в городе.

Дождь не прекратился. Он шёл всё так же – мелкий, нудный, вездесущий, – но теперь Элианна чувствовала его иначе. Раньше капли проходили сквозь неё, не оставляя следа. Теперь они оседали на коже, холодные, липкие, и она ощущала каждую. Зелье сделало её более настоящей в этом сне. Более уязвимой.

Она стояла на той же улице, где начиналось её первое погружение. Но теперь она знала, куда идти. Не к дому с белыми розами – туда она вернётся позже. Сейчас ей нужно было другое место. То, где пряталась тень. То, откуда она вышла в прошлый раз, чтобы схватить её.

Элианна закрыла глаза и прислушалась. Сон пульсировал вокруг неё, как живое существо. Она чувствовала его структуру – сложную, многослойную, похожую на паутину, где каждая нить вела к центру. Но центр был не один. Их было два. Один – светлый, тёплый, там, где жила Лириэль в комнате с розами. Второй – тёмный, холодный, пульсирующий болью и гневом.

Она пошла ко второму.

Город менялся по мере того, как она продвигалась вперёд. Улицы становились уже, дома – выше, свет – темнее. Дождь превратился в ливень, и вода текла по мостовой, собираясь в лужи, в которых отражалось небо – чёрное, беззвёздное. Элианна шла, не останавливаясь, и чувствовала, как ожог на запястье горит всё ярче, указывая путь.

Она оказалась перед зданием, которое не видела раньше. Оно было старым, гораздо старше других, с толстыми стенами из чёрного камня и узкими окнами, забранными решётками. Над входом – герб дома Вэннов, но перевёрнутый, как знак траура.

Дверь была открыта. Элианна вошла внутрь.

Здесь было темно. Темнота стояла такая плотная, что, казалось, её можно потрогать руками. Элианна вытянула руку перед собой и пошла вперёд, ощупывая стену. Камень был холодным, влажным, как в склепе. Где-то капала вода. Где-то – ей казалось, что где-то очень близко – кто-то дышал.

Она спускалась по лестнице. Ступени были каменными, стёртыми, и каждая следующая уводила её всё глубже, всё дальше от того серого света, который царил на поверхности. Здесь, внизу, не было даже дождя. Только тьма и тишина.

И дыхание. Оно становилось всё громче.

Элианна остановилась. Она чувствовала, что достигла цели. Перед ней была дверь – массивная, железная, без ручки. Но она не была заперта. Элианна толкнула её, и дверь открылась с протяжным, жалобным скрипом.

За ней была комната.

Она была круглой, с высоким сводчатым потолком, который терялся в темноте. Стены были голыми, каменными, и на них, если приглядеться, можно было разглядеть письмена – древние, забытые символы, которые Элианна никогда не видела, но почему-то понимала. Слова привязки. Слова вечности. Слова, которые нельзя отменить.

В центре комнаты стояло зеркало.

Огромное, в полный рост, в тяжёлой чёрной раме, украшенной теми же символами, что и стены. Стекло его было тёмным, почти чёрным, но не пустым – там, внутри, что-то двигалось. Что-то живое.