Лика Сумеречная – Проклятие удачи (страница 4)

Из дома выбежал Лин. Ему было девять, он был выше Элиан на голову и быстрее в два раза. Он нёс две деревянные ложки и котелок.

— Эли! — крикнул он. — Будем суп варить! Настоящий!

— Из чего? — спросила Элиан.

— Из воздуха! — Лин рассмеялся. — Это игра. Ты будешь собирать травы, а я — камни для костра.

Они играли в суп уже сто раз. Настоящего супа у них не было — в доме едва хватало на хлеб и кашу. Отец ушёл на заработки в город и не возвращался уже два года. Мать работала в поле с утра до ночи. Но дети не замечали бедности. Им казалось, что они богаты — у них были ложки, котелок и друг у друга.

— А где мама? — спросила Элиан.

— В поле, — сказал Лин. — Ты что, забыла? Она всегда в поле.

Элиан посмотрела в сторону полей. Там, за оврагом, за берёзовой рощей, раскинулись пшеничные просторы. Мать работала на участке помещика Воронцова — полола, собирала колосья, вязала снопы. Она возвращалась домой затемно, с красными руками и улыбкой на лице.

— Мама устала, — сказала Элиан.

— Все устают, — ответил Лин. — Пошли, я научу тебя разжигать костёр.

Он умел разжигать костёр с трёх ударов кремня. Элиан завидовала этому умению — у неё никогда ничего не получалось с первого раза. Только с первого? Нет, у неё вообще никогда ничего не получалось плохо. Когда она бралась за что-то, это выходило идеально. Сразу. Без усилий. Ей не нужно было учиться — она просто знала. Но костёр… костёр был единственным, что не загоралось у неё в руках. Искры летели, но пламя не вспыхивало.

— Ты не веришь в огонь, — объяснял Лин. — Огонь любит, когда в него верят.

Элиан верила. Но огонь не загорался. Потому что если бы он загорелся, кто-то где-то замёрз бы насмерть. Даже в семь лет подсознание Элиан знало это правило. Её маленькое сердце запрещало огню слушаться её.

В тот день костёр разжёг Лин. Они налили воды в котелок, бросили туда подорожник, одуванчики и несколько ягод — на вкус это было отвратительно, но они пили этот «суп» с гордостью первооткрывателей.

— Мы великие повара, — сказал Лин. — Когда вырастем, откроем ресторан.

— Я буду пробовать, — сказала Элиан.

— А я — готовить.

Они сидели на траве, смотрели на небо и не знали, что это — последний хороший день в их жизни.

Чума пришла с юга.

Её принесли торговцы — трое мужчин в пыльных плащах, которые остановились в деревне на ночлег. У них был товар: шерсть, мёд, стеклянные бусы. Никто не знал, что у одного из них уже ломило кости и кружилась голова. К утру торговец умер. К вечеру — двое деревенских, которые помогали им разгружать телегу.

А через три дня в Тисовой Пади не осталось здоровых.

Чума была быстрой. Она начиналась с кашля, переходила в жар, а потом человек засыпал и не просыпался. Некоторые умирали во сне. Некоторые — с открытыми глазами, глядя в потолок и шепча имена своих детей.

Мать Элиан заболела на четвёртый день.

Элиан помнила это как в тумане. Она стояла у порога их дома, а мать лежала на кровати — бледная, мокрая от пота, с горящими глазами.

— Не подходи, — прошептала мать. — Уходи. Уведи Лина.

— Я не уйду, — сказала Элиан.

— Ты должна.

— Нет.

Элиан подошла к кровати и взяла мать за руку. Рука была горячей — такой горячей, что, казалось, сейчас задымится. Но Элиан не отпустила. Она держала и смотрела в глаза матери. В них был страх. Не перед смертью — перед тем, что её дети останутся одни.

— Не умирай, — сказала Элиан.

Мать улыбнулась.

— Детка, я не выбираю.

— Выбери.

Элиан не понимала, что говорит. Она просто знала — должна быть какая-то возможность. Должен быть способ. Вселенная не может быть такой жестокой, чтобы забирать мать у семилетней девочки.

Она выбежала из дома.

Лин сидел на крыльце, обхватив колени руками. Он не плакал — он смотрел в одну точку и раскачивался вперёд-назад.

— Мама умрёт? — спросил он.

— Нет, — сказала Элиан. — Я найду лекарство.

— Какое лекарство? Чуму не лечат. Даже знахарка Степанида умерла.

— Я найду.

Элиан побежала в лес. Она не знала, куда бежит — ноги сами несли её в самую чащу, туда, где никто из деревенских не ходил. Ветки хлестали по лицу, корни путались под ногами, но Элиан не падала. С ней никогда не случалось падений.

Она бежала три часа. Солнце уже клонилось к закату, когда она выбежала на поляну.

Поляна была круглой, идеально ровной. В центре рос гриб.

Элиан никогда не видела такого гриба. Он был золотистым, с серебряными прожилками, и светился — слабо, едва заметно, как светлячок в сумерках. Он был один. Никаких других грибов, никакой травы вокруг — только чёрная земля и этот светящийся комок.

Элиан подошла ближе. Гриб пах мёдом и чем-то ещё — чем-то, что она не могла описать. Это был запах правильности. Запах того, что всё будет хорошо.

Она сорвала гриб.

В ту же секунду небо над поляной пронзила молния. Без грома. Без дождя. Просто вспышка — и тишина. Элиан зажмурилась, а когда открыла глаза, гриб в её руке стал обычным — серым, безжизненным, похожим на трухлявый пень.

Но свет внутри него уже перелился в неё.

Она не знала этого тогда. Она просто побежала обратно — домой, к матери, сжимая в кулаке гриб, который больше не светился.

Мать съела гриб.

Элиан разжевала его в кашицу и влила в рот матери — капля за каплей. Лин стоял в дверях и молчал. Вокруг деревни умирали люди — соседи, друзья, те, с кем Элиан играла ещё вчера. Но в их доме тишина была другой. Она была напряжённой, как тетива.

Первый день после гриба. Мать перестала кашлять.

Второй день. У неё спал жар.

Третий день. Она села на кровати и улыбнулась.

— Эли, — сказала она. — Ты спасла меня.

— Я знала, — ответила девочка.

Она знала. С того самого момента, как сорвала гриб, она знала, что мать выживет. Это было не предчувствие — это была уверенность. Такая же уверенность, как в том, что солнце встаёт по утрам.

На четвёртый день мать умерла.

Элиан проснулась от того, что Лин тряс её за плечо.

— Мама не дышит, — сказал он.

Они сидели у её кровати до рассвета. Мать лежала с закрытыми глазами, и на лице её застыла улыбка. Не больная, не вымученная — настоящая, спокойная, будто она наконец-то увидела что-то прекрасное.

Пришёл лекарь — единственный, кто ещё не заболел. Он осмотрел тело, покачал головой и сказал:

— Она умерла не от чумы.

— От чего же? — спросил Лин.

Лекарь посмотрел на Элиан. Долго. Пристально. С таким взглядом смотрят на бомбу, которая ещё не взорвалась, но уже тикает.