Лика Сумеречная – Последняя ведьма болот (страница 5)

___

Святослав Вересов проснулся за час до рассвета от того, что кто-то дышал ему прямо в лицо.

Запах был специфический – мокрой шерсти, болотной ряски и чего-то сладковато-гнилостного, как от долго лежавшей в воде коряги. Он открыл глаза и увидел прямо перед собой пучеглазую морду с перепончатыми ноздрями и влажной, блестящей кожей.

– Доброе утро, – сказал Мокрыш шепотом, от которого пахнуло сыростью и тиной. – Ты храпел.

Святослав издал звук, похожий на писк утопающего мыша, и так резко сел, что стукнулся затылком о стену. Водяной отпрянул, но не испугался – скорее, обиделся.

– Я только поздороваться, – сказал он с достоинством. – Мама велела не трогать тебя, а я и не трогаю. Я просто дышу.

– Ты… ты дышишь мне в лицо в шесть утра, – прохрипел Святослав, потирая ушибленный затылок. – Это считается.

– Ничего подобного, – Мокрыш сложил перепончатые лапки на груди. – Это считается вежливостью. У нас, водяных, так знакомятся. Сначала дышишь, потом даришь подарок, потом…

– Не надо подарков, – поспешно сказал Святослав, вспомнив историю с сапогами. – Спасибо, не надо.

Мокрыш обиженно фыркнул и шлёпнулся с лавки на пол, после чего уполз под печь, бормоча что-то о неблагодарных людях, которые «даже понюхаться нормально не могут».

Святослав огляделся. В доме было тихо, печь уже топилась – видимо, Богдана встала раньше него – и в котле снова что-то булькало, распространяя запах, на этот раз похожий на грибной суп с травами. Ведьмы нигде не было видно, но её присутствие чувствовалось: в аккуратно разложенных на столе пучках сушёных растений, в дымящейся кружке, оставленной на самом краю столешницы – будто для него, – в тихом потрескивании углей, которые кто-то подкинул совсем недавно.

Он взял кружку, принюхался. На этот раз пахло мятой, мёдом и чем-то тёплым, пряным. Сделал глоток – обжигающе горячий, сладкий, с легкой горчинкой. Напиток разлился по телу теплом, и Святослав с удивлением понял, что не чувствует ни боли в мышцах, ни озноба, ни даже обычной утренней разбитости. Вчерашнее купание в болоте, казалось, прошло без следа.

Он пошевелил пальцами ног – те слушались отлично. Осторожно спустил ноги с лавки и, нащупав ступнями пол, встал. Половицы привычно скрипнули, и из-под печи тут же высунулась голова Мокрыша.

– Куда это ты?

– Обуваться.

– А зачем?

– Чтобы… ну, ходить. По делам.

Мокрыш посмотрел на него с выражением, которое Святослав мысленно определил как «ну и дураки эти люди».

– Твои сапоги у крыльца, – сказал водяной. – Мама сказала, пусть проветрятся. И добавила, – он понизил голос до таинственного шёпота, – что если ты полезешь в болото без завтрака, она тебя сама утопит. Чтобы не мучился.

Святослав замер. В голосе водяного не чувствовалось угрозы – скорее, торжественное предупреждение, которое передают с важностью придворного вестника. Он решил не рисковать.

– А где… ваша мама?

– На болото ушла. За тиной. Сказала, что старая перекисла и зелье не варится. Вернётся скоро. А тебе велела сидеть тут и не высовываться, потому что без неё ты либо утонешь, либо кикимора тебя утопит.

– Кикимора?

– Ну да, – Мокрыш кивнул на дверь, за которой послышался подозрительный шорох. – Она с рассвета там сидит. Ждёт, когда ты выйдешь.

Святослав подошёл к окну, осторожно отодвинул край занавески из сушёной осоки и выглянул наружу. На крыльце, свесив ноги и подперев голову руками, сидела кикимора. Она была маленькой, с кулачок, с белесыми волосами, заплетёнными в три тонкие косички, и смотрела на дверь с таким выражением, будто ждала любимого с войны. Увидев, что Святослав выглянул, она просияла, замахала рукой и что-то зашептала – разобрать было невозможно, но по губам читалось что-то вроде «суженый мой, выходи скорее».

Святослав поспешно отдёрнул занавеску и отошёл от окна.

– Она… она серьёзно? – спросил он у Мокрыша.

– Красавица? Она всегда серьёзная, – ответил водяной, выбираясь из-под печи. – В прошлом году она вон лесника чуть не утопила. Тоже, говорит, суженый был. А он женатый оказался.

– И что с ним стало?

– Ничего. Мама его вытащила, приворот сняла, наговорила кикиморе по первое число. Красавица три дня плакала, а потом переключилась на бортника. Тот тоже женатый был. И рыбака. И странника одного, который забрёл. И…

– Я понял, – перебил Святослав. – У небогатый выбор.

– Ну, болото у нас большое, а мужики ходят редко, – философски заметил Мокрыш. – Так что ты ей очень понравился. Она говорит, у тебя глаза красивые. И нос.

Святослав потрогал нос. Нос как нос – обычный, столичный нос, которым он до вчерашнего дня воротил от запаха типографской краски и чернил. Сейчас же он, кажется, воротить будет от многого другого.

Он сел на лавку, натянул носки (нашёл их на печи, сухие и тёплые), надел брюки, которые за ночь тоже высохли, хотя и потеряли всякую форму, и принялся размышлять.

Вчерашний день казался ему теперь чем-то нереальным, словно дурной сон. Он вспомнил, как утром, полный сил и бюрократического рвения, вышел из дилижанса на тракте, ведущем к Вяземским топям. В руках у него был портфель с бумагами, новенький ареометр для измерения магического фона и карта, составленная ещё при прошлом императоре.

– Топи как топи, – думал он тогда, глядя на серую стену тумана вдали. – Обычное болото. Ничего особенного. Три дня, и я свободен.

Как же он ошибался.

Он вспомнил, как уверенно шагал по тропе, которая через полчаса превратилась в тропку, потом в едва заметную цепочку кочек, а потом исчезла вовсе. Как доставал карту, пытаясь сориентироваться, и с ужасом обнаруживал, что холмы, отмеченные на ней, давно стали топями, а реки поменяли русла. Как проклинал министерство, себя, свою карьеру и особенно своего начальника, который с таким сладким лицом отправил его в эту командировку.

– Перспективное назначение, Святослав Игоревич! – передразнил он мысленно. – Покажете себя, обратим внимание. Болото – это же просто!

Просто. Как же.

Он вспомнил, как достал ареометр – изящный прибор из стекла и меди, с тонкой шкалой, разделённой на семь уровней магической активности – и попытался провести первый замер. Встал на относительно твёрдую кочку, опустил датчик в воду и… ничего не произошло. Стрелка даже не дёрнулась.

– Ну, это нормально, – сказал он тогда вслух, чтобы придать себе уверенности. – В болотах магия обычно фоновая, слабая.

Он передвинулся на другую кочку. Снова ноль. На третьей стрелка чуть дрогнула, поднялась до единицы – и замерла.

– Единица? – Святослав почесал затылок. – Это же уровень городского парка. Не может быть.

Он двинулся дальше, туда, где туман сгущался и карта окончательно переставала соответствовать реальности. С каждым шагом ареометр показывал всё меньше – стрелка, вместо того чтобы подниматься, падала ниже нуля, уходя в область, которую разработчики прибора называли «аномальной» и которую Святослав в отчётах всегда обходил стороной.

– Как может быть минус? – бормотал он, глядя на дрожащую стрелку. – Магия не может быть отрицательной. Это… это просто невозможно.

Но стрелка упрямо показывала минус три, минус пять, минус семь. А потом прибор просто перестал работать. Стрелка упала на дно, стекло запотело, и из него, кажется, пошёл дымок. Святослав хотел уже убрать ареометр в портфель, когда нога его, ступившая на очередную кочку, провалилась в пустоту.

Дальше была трясина. Липкая, холодная, пахнущая чем-то древним и голодным. Она тянула его вниз с медленной, неумолимой жестокостью, и Святослав, выпустив из рук портфель, ареометр, карту и остатки своего чиновничьего достоинства, закричал.

А потом из тумана явилась она.

Богдана. Ведьма.

Он помнил её не очень отчётливо – трясина уже подступала к горлу, и мысли путались, – но несколько деталей врезались в память намертво: зелёные глаза, которые светились в темноте, голос, низкий и спокойный, и то, как она ругалась. Богдана ругалась виртуозно, с таким знанием дела, что любой столичный грузчик позавидовал бы. И ругалась она не на него – на болото, на кикимору, на этот «чёртов туман, который вечно не вовремя». Он тогда подумал: «Странная ведьма. Должна же она меня ненавидеть».

А она просто вытащила его. Без пафоса, без заклинаний – корой, жгутом и своей собственной злостью.

– Зачем? – спросил он, когда уже лежал на кочке и смотрел в её сердитое, пропахшее дымом лицо.

– Затем, что нечего тут мусорить, – ответила она и пнула его портфель, который чудом не утонул. – Своими бумажками всё болото засоришь.

Святослав усмехнулся воспоминанию, и этот звук, кажется, разбудил Мокрыша, который задремал на печи.

– Ты чего смеёшься? – спросил водяной, приоткрыв один глаз.

– Да так. Вспомнил, как вчера ваш ареометр сломал.

– Арео… чего?

– Прибор. Магию измерять.

Мокрыш скорчил такую рожу, будто ему предложили съесть дохлую жабу.

– Прибором магию мерить, – протянул он с отвращением. – Магию не меряют прибором. Магию чувствуют.

– В министерстве думают иначе, – вздохнул Святослав. – У нас всё измеряют. Магию, эффективность, полезность. Всё в цифры переводят.

– И зачем?

– Чтобы знать, сколько это стоит.

– Стоит? – Мокрыш приподнялся на локтях, его пучеглазое лицо выражало искреннее недоумение. – Магия стоит? Как в лавке?