Лика Сумеречная – Последняя ведьма болот (страница 2)

– Стоять! – приказала Богдана, когда мужчина попытался дёрнуться к ней. – Ни шагу! Под тобой – зыбун. Дёрнешься – уйдёшь с головой.

– П-помогите, – просипел мужчина. Губы у него посинели, зубы стучали. – Я… я провалился…

– Я вижу, что провалился, – сухо сказала Богдана. Она опустилась на корточки на краю относительно твёрдой кочки и внимательно осмотрела трясину. – Ты как сюда вообще залез? Тут даже мои кикиморы боятся ходить.

– Я… заблудился… – Мужчина судорожно сглотнул. – Карта… карта промокла…

– Карта, – повторила Богдана с таким выражением, будто он сказал неприличное слово. – Карты в болоте не работают, мил-человек. Болото само решает, где тебе быть. Судя по всему, оно решило, что быть тебе на дне.

– Пожалуйста! – голос мужчины сорвался на фальцет. – Я… у меня есть деньги… я заплачу…

Богдана скривилась, как от зубной боли.

– Деньги, – сказала она с отвращением. – Ишь ты. Ну ладно, сиди тихо, не дёргайся. Сейчас я тебя вытащу.

Она скинула плащ, достала из-за пояса нож и, присев на корточки, начала резать длинные полосы коры с молодой берёзы, растущей неподалёку. Руки её двигались быстро, уверенно – она плела нечто вроде широкой ленты, одновременно бормоча заговор, чтобы болото не сопротивлялось.

Мужчина смотрел на неё с ужасом и надеждой.

– Вы… вы ведьма? – спросил он тихо.

Богдана подняла на него тяжёлый взгляд.

– А ты умный, хоть и тонешь, – сказала она. – Да, ведьма. Богдана. Последняя на этих болотах. И если ты сейчас не замолчишь и не дашь мне спокойно поработать, то станешь последним, кто обо мне услышал.

Мужчина замолчал.

Кикимора притаилась в камышах, обиженно сопела, но не лезла. Богдана сплела из коры длинный жгут, закрепила один конец на толстом корне ивы, а другой кинула мужчине.

– Лови! Цепляйся под мышки и не отпускай!

Мужчина, дрожащими руками, намотал жгут на предплечья. Богдана упёрлась ногами в кочку, потянула. Жгут натянулся, впился в кору, но держал. Трясина чавкнула, нехотя отпуская добычу, и мужчина с противным, влажным звуком сдвинулся на полшага.

– Тяни! – заорала кикимора, выскочив из камышей. Она ухватилась за жгут своими маленькими цепкими руками и принялась помогать, при этом не переставая стрелять глазами в утопающего. – Суженый! Я спасаю тебя!

– Не суженый он тебе! – рявкнула Богдана, налегая всем телом. – И вообще, не отвлекай!

Они вытянули его на кочку через долгие, выматывающие полчаса. Мужчина рухнул на мох, тяжело дыша, весь в тине, водорослях и какой-то склизкой дряни. Один сапог отсутствовал, второй напоминал мешок с водой. Костюм его, ещё недавно, вероятно, безупречный, теперь висел на нём тряпкой.

Богдана встала над ним, уперев руки в бока, и посмотрела с высоты своего роста.

– Ну, – сказала она хмуро. – Живой?

Мужчина открыл глаза. В них всё ещё плескался страх, но к нему уже примешивалось что-то ещё – любопытство, может быть, или непонимание того, как эта суровая, пропахшая дымом и тиной женщина только что вытащила его из верной смерти.

– Живой, – выдохнул он. – Спасибо…

– Спасибо потом скажешь, – отрезала Богдана. – Сначала объясни, что ты забыл на моём болоте, в моём доме, с моей кикиморой? – она кивнула на Красавицу, которая тут же изобразила невинность. – Кто ты такой?

Мужчина с трудом приподнялся на локтях, поморщился от боли и, достав из внутреннего кармана жилета разбухший, совершенно нечитаемый документ, протянул его Богдане.

– Святослав, – сказал он, и в его голосе, несмотря на дрожь, прорезались нотки чиновничьей выучки. – Святослав Вересов. Чиновник особых поручений при Министерстве Магического Порядка. Прислан для… – он запнулся, посмотрел на размокший документ, на свою одежду, на болото, и закончил с отчаянием: – Для проведения инвентаризации магических ресурсов.

Тишина повисла над болотом. Даже кикимора перестала хихикать.

Богдана посмотрела на размокшую бумагу, потом на чиновника, потом на сапог, который она оставила дома.

– Инвентаризация, значит, – сказала она медленно, и в её голосе появилось что-то опасное. – Ресурсов.

Она выпрямилась, запахнула плащ, хотя на самом деле плащ остался лежать на кочке, и, развернувшись, пошла обратно к дому.

– Идём, – бросила она через плечо. – Бумажный ты человек. В доме обсохнешь. А там и поговорим.

– Подождите! – крикнул Святослав, пытаясь встать на одной ноге. – А как же… мой сапог?

Богдана остановилась. Не оборачиваясь, сказала:

– Сапог твой Мокрыш утянул. Водяной мой. Сын, можно сказать. Если хочешь его обратно – иди в омут и проси. Только предупреждаю: он у меня вредный.

– Как… как я пойду без сапога?!

Богдана наконец обернулась. В её глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку.

– А никак, – сказала она. – Иди, как идётся. Болото ноги любит.

И она шагнула в туман, оставив столичного чиновника стоять на одной ноге, посреди мхов и кочек, под пристальным, полным обожания взглядом кикиморы, которая немедленно сделала шаг к нему.

– Суженый, – прошептала Красавица, протягивая руку. – Давай я помогу тебе идти. Я легонькая. Только не брыкайся…

Святослав посмотрел на неё, потом в туман, где исчезла ведьма, потом на свою единственную ногу и, вздохнув так, как вздыхают люди, понимающие, что их жизнь только что разделилась на «до» и «после», шагнул вслед за Богданой.

Болото вокруг довольно чавкнуло, принимая нового гостя.

___

Когда Богдана вернулась в дом, Мокрыш сидел на лавке, поджав под себя перепончатые ноги, и делал вид, что его ужасно интересуют сушёные поганки, разложенные для просушки на печи. Сапог, который он так гордо предъявлял несколько минут назад, исчез.

– Где сапог? – спросила Богдана, закрывая за собой дверь.

Мокрыш дёрнулся, чуть не свалился с лавки, но удержался, уцепившись за собственную пятку.

– Какой сапог, мам? Я не знаю никакого сапога.

– Тот самый, которым ты мне пять минут назад хвастался. Который из протоки выловил.

– А-а, этот… – Мокрыш заёрзал, его огромные глаза забегали по углам. – Я его… обратно бросил.

– Бросил?

– Ну да. Подумал, может, хозяин найдётся. – Мокрыш сложил лапки на груди и посмотрел на Богдану с выражением ангельской невинности, которое у водяного выглядело примерно так же убедительно, как ужалик в роли соловья.

Богдана медленно подошла к печи, взяла ухват и с грохотом подвинула котёл с зельем. Мокрыш подскочил на месте.

– Мам, ну зачем тебе этот сапог? – заныл он. – Он же людской! От него пахнет городом, чернилами и… и страхом! Я такой запах за версту чую! Фу!

– Зато твой запах я сейчас за версту чую, – сказала Богдана, оборачиваясь. – Ты сапог спрятал. Говори куда, пока я не начала спрашивать по-другому.

Угроза в её голосе была вполне конкретной. «Спрашивать по-другому» означало взять веник, которым она выметала золу из печи, и использовать его по прямому назначению, но не для золы. Мокрыш это знал и потому сдался быстро, хотя и с достоинством, как подобает наследнику древнего водяного рода.

– Под половицей, – буркнул он, отвернувшись. – У входа.

Богдана подошла к порогу, нагнулась и поддела ножом доску. Под ней, в темноте, уютно устроившись на старом валенке (который Богдана потеряла ещё прошлой зимой), лежал тот самый сапог. Дорогая кожа, медные пряжки, аккуратные стежки – работа столичного мастера, не иначе. Она достала его, стряхнула сор и повертела в руках.

– Хорошая вещь, – нехотя признала она. – Такую кожу у нас не выделывают. И пряжки эти… медные, с позолотой. Дорого стоит.

– Вот и продадим! – оживился Мокрыш, мигом забыв про обиду. – Я слышал, на Большом торгу такие сапоги по пять золотых идут!

– Откуда ты про Большой торг знаешь?

– Торговцы иногда лодками мимо проплывают. Я подслушал.

Богдана покачала головой. Водяные – удивительные существа: могут не знать, как зовут их собственных соседей по омуту, но цены на рынке помнят до последней полушки.

– Не продадим, – сказала она. – Хозяин всё равно явится.

– А вдруг не явится? – с надеждой спросил Мокрыш. – Вдруг утонул?

– Не утонул, – сухо ответила Богдана. – Я его вытащила.