Лика Сумеречная – Последняя ведьма болот (страница 1)
Лика Сумеречная
Последняя ведьма болот
Глава 1
Рассвет на Вяземских топях не наступал – он просачивался. Серый, тягучий, он сочился сквозь туман, как настой сквозь марлю, и размывал очертания старых коряг, превращая их то в спящих чудовищ, то в покосившиеся сторожевые башни.
Богдана терпеть не могла рассветы.
Она сидела на крыльце своего дома, поджав босые ноги, и наблюдала, как пар поднимается над водой. Дом стоял на могучих корнях векового дуба, вросших в торфяную почву, и казался продолжением дерева – такой же корявый, поросший мхом, с окнами-бойницами, из которых торчали пучки сушёных трав. Внутри пахло тиной, мятой, чем-то кислым и – вопреки ожиданиям – свежим ржаным хлебом. Богдана пекла хлеб по четвергам, потому что в четверг тесто лучше поднимается, особенно если добавить щепотку сушёной лягушачьей кожи.
– Ну и чего ты встала ни свет ни заря? – раздался скрипучий голос из-под крыльца. – Спать не даёшь своими костями. Стучишь, гремишь…
– Я тихо сижу, – ответила Богдана, не оборачиваясь.
– Твоё тихо – как гром среди ясного неба! – Голос обиженно затих, а затем из-под досок крыльца показалась голова. Маленькая, с кулачок, с белесыми волосами, спутанными в колтуны, и огромными глазищами цвета болотной ряски. Кикимора Красавица – так она себя называла, хотя в её облике было что-то от старой, вымоченной в воде мочалки – выбралась наружу и уселась на перила, свесив ноги. – Зелье своё варишь опять?
– Варю, – равнодушно сказала Богдана.
– Чем пахнет-то?
– Гнильцой, осокой, кровью зайца, которого вчера Мокрыш приволок.
Красавица сморщила нос. У кикимор было сложное отношение к запахам: то, что казалось Богдане привычным и родным, для них пахло «слишком по-людски», а то, от чего люди шарахались, кикиморы считали изысканным парфюмом. Например, прошлогодние болотные газы с нотками разложившейся кувшинки Красавица обожала.
– А могла бы и приворотного сварить, – мечтательно протянула кикимора, раскачиваясь на перилах. – Чтоб какой-нибудь добрый молодец забрёл. Красивый. Сильный. В сапогах, чтоб не промокали…
– Забредёт, – буркнула Богдана, поднимаясь и одёргивая рубаху, подвязанную плетёным поясом. – Забредёт, провалится в трясину, я его вытащу, а он обзовёт меня «кикиморой страшной» и сбежит. Как в прошлый раз.
– В прошлый раз был пьяный лесник, – напомнила Красавица. – Он и свою жену кикиморой обзывал. Это не показатель.
– Показатель, – отрезала Богдана. – Показатель того, что мужики дураки. А приворотное я варю только для тех, кто умеет любить по-настоящему. Таких, как ты, – она метнула взгляд на кикимору, – даже я не приворожу.
Красавица обиженно фыркнула и спрыгнула с перил, растворившись в тумане, но Богдана знала: надолго её не хватит. Кикиморы злопамятны, но ленивы, а Красавица к тому же была любопытна, как сорока. К полудню она вернётся, будет крутиться под ногами и делать вид, что помогает.
Богдана вошла в дом.
Внутри царил полумрак, рассеиваемый лишь парой плошек с жиром, в которых плавали светлячки, пойманные прошлым летом и заговорённые на долгое горение. Посередине избы, в очаге, сложенном из камней-валунов, дымился огромный чугунный котёл. Пузыри лопались на его поверхности с густым, маслянистым звуком, и в каждом пузыре, казалось, мелькало чьё-то лицо.
Богдана заглянула в котёл, принюхалась.
– Мало тины, – заключила она с неудовольствием. – Пересластила на сон грядущий.
Тина в её хозяйстве была всем. Не та тина, что любая баба в подоле принесёт с пруда, а особая – с Глубокого Омута, где вода никогда не замерзает и где спит древний угорь, помнящий ещё тех, кто строил курганы на этих холмах. Эту тину нужно было собирать на убывающую луну, голыми руками, и ни в коем случае не думать о плохом, иначе зелье выйдет злым.
Богдана схватила длинную деревянную ложку (половник был вырезан из берёзы, убитой молнией – особая ценность) и принялась мешать варево, бормоча себе под нос:
– Тина, тина, будь густа, дай мне силу, дай тепла. Отгони лихую хворь, дай болоту силу-вскорь…
– Неправильно бормочешь, – раздалось с печи.
Богдана вздрогнула, но не обернулась. На печи, свернувшись клубком на старом тулупе, сидел Мокрыш. Водяной. Её приёмыш, которого она выходила ещё икринкой, найденной в пересохшей луже после засухи. Сейчас Мокрыш был размером с трёхлетнего ребёнка, пучеглазый, с гладкой зеленоватой кожей и перепонками между пальцев. Он считал Богдану своей мамой и ревновал её ко всем, включая кикимору.
– Язык сломаешь, – назидательно добавил он, икнув. – Не «болоту силу-вскорь», а «земле силу-всклень». Чтобы на весь край хватило.
– Откуда ты знаешь? – усмехнулась Богдана.
– Память предков, – важно ответил Мокрыш. – У нас, водяных, она в икре записана. А у тебя, мам, просто заговор от бабки твоей кривой.
– Бабка моя была зрячая, не смей! – Богдана бросила в него тряпкой, но Мокрыш ловко ушёл в сторону, шлёпнулся на пол и, хихикая, уполз под лавку. – Иди лучше сапоги мои почисти, пока я зелье доварю!
– А они сами почистились, – донеслось из-под лавки. – Я их вчера в омуте искупал.
– В омуте?! – Богдана замерла, ложка застыла в воздухе. – Я ж тебе говорила: не смей трогать мои сапоги! Они заговорённые! Вода с них заговор смоет, понял? А ну вылезай!
Мокрыш вылезать не спешил. Вместо этого он высунул голову с другой стороны лавки и сказал с обожанием:
– Мам, а я тебе подарок принёс. Хочешь?
– Не хочу. Вылезай, я сказала!
– Хороший подарок. Необычный. Людской.
Богдана опустила ложку. Людской – это слово в её доме звучало редко и всегда не к добру. Люди к ней приходили только за тремя вещами: проклятиями, приворотом или чтобы «убрать порчу», которой, как правило, и не было. Люди боялись болота, и Богдана отвечала им взаимностью.
– Какой ещё людской? – спросила она настороженно.
Мокрыш вылез из-под лавки, гордо выпрямился, хотя его рост едва доставал до колена Богдане, и вытянул перед собой перепончатые лапы.
В них был сапог.
Не её сапог – чужой. Мужской. Из тонкой, мягкой кожи, с медными пряжками, каких на болоте отродясь не водилось. Сапог был дорогой, столичной работы, но весь в грязи, с надорванным голенищем и – что самое странное – с прилипшим к подошве клочком бумаги, исписанным ровным, каллиграфическим почерком.
Богдана медленно взяла сапог двумя пальцами, как дохлую жабу, и поднесла к свету.
– Где взял? – спросила она голосом, не предвещавшим ничего хорошего.
Мокрыш замялся, переступил с ноги на ногу.
– Там… в протоке. У Старой Кочки. Он сам плыл.
– Сам плыл? – переспросила Богдана. – Сапоги по протокам не плавают, Мокрыш. Сапоги носят. А если сапог плывёт сам, значит, тот, кто его носил, либо утонул, либо…
Она не договорила.
Потому что снаружи, со стороны болота, донёсся звук – далёкий, надрывный, совершенно не свойственный этим местам. Кто-то кричал. Человеческим голосом. И в этом крике Богдана отчётливо расслышала слово, которого не слышала уже много лет:
– Помогите!
Богдана посмотрела на сапог, потом на Мокрыша, потом на дверь, из-за которой доносился всё более отчаянный вопль.
– Ну вот, – сказала она с тяжёлым вздохом. – Приехали.
Кикимора, услышав крик, тут же материализовалась из тумана, глаза её горели азартом.
– Я первая его найду! – взвизгнула она и метнулась в сторону звука.
– Стоять! – рявкнула Богдана, но было поздно. Красавица уже исчезла в камышах, оставив за собой лишь колышущуюся ряску. – Чтоб тебя… Мокрыш, сиди дома! Ни ногой из избы!
– А можно мне…
– Сиди!
Богдана набросила на плечи старый плащ, сплетённый из волокон болотной осоки, сунула за пояс нож с костяной рукоятью и вышла на крыльцо.
Туман стоял стеной, но для Богданы он не был преградой. Она чувствовала болото, как своё тело: каждую кочку, каждую корягу, каждую зыбкую тропинку. Она закрыла глаза, прислушалась к вибрациям мха под ногами и поняла: чужак забрёл в Лисьи Топи, где дна нет и где даже она, хозяйка болота, ходила с оглядкой.
– Ну и зачем тебя туда понесло, идиота кукурузного? – пробормотала она, шагая в туман. – Сидел бы в своей столице, чаи бы с лимоном распивал…
Голос вдалеке уже не кричал – он сипел. Туман сгущался, становясь липким, как патока, и Богдана прибавила шагу. Где-то слева радостно хихикнула кикимора – значит, она уже нашла бедолагу и, судя по звукам, начала свой любимый ритуал ухаживания: пугать до полусмерти, заводить в трясину и приговаривать «останься со мной навеки».
– Красавица, отойди от него, или я тебя в лягушку превращу! – крикнула Богдана в туман.
Хихиканье прекратилось, сменившись обиженным сопением.
Богдана раздвинула камыши и увидела его.
Мужчина стоял по пояс в чёрной, маслянистой жиже, вцепившись обеими руками в корень старой ивы. Лицо у него было белое, как первый снег, на котором ещё не успели появиться весенние проталины, глаза – огромные, полные ужаса, и весь он был какой-то… неправильный. Слишком чистый, слишком гладкий, слишком городской. На нём был странный костюм – плотная ткань, узкие брюки, жилет, поверх которого накинут длинный плащ, совершенно не приспособленный для болот. И одного сапога на нём не было.
Второй, догадалась Богдана, Мокрыш принёс ей в подарок.