Лика Сумеречная – Последняя ведьма болот (страница 15)

– Мокрыш – это другое. Он водяной. Он не умрёт, он просто… изменится. Когда вырастет, уйдёт в омут, будет там жить, детей заводить. А я… – она пожала плечами. – Я буду его мамой, пока он меня помнит. А потом – ну, что ж. Водяные недолго помнят. Только то, что в икре записано.

Она встала, подошла к печи, поправила дрова.

– Ты спи, – сказала она, не оборачиваясь. – Утро скоро. А мне ещё зелье доварить.

Святослав хотел сказать что-то ещё, но понял, что не знает, какие слова нужны. И, наверное, их вообще нет. Он лёг, укутался в тулуп, чувствуя, как тепло от печи и травяной чай снова тянут его в сон.

– Богдана, – позвал он сквозь накатывающую дремоту.

– Что?

– Вы… вы хорошая ведьма. Наверное, самая хорошая из всех, что я встречал.

– Ты много ведьм встречал? – усмехнулась она.

– Ни одной. До вчерашнего дня.

– Ну, значит, тебе не с чем сравнивать, – сказала Богдана, и в её голосе снова появилась привычная насмешливость. – Спи, бумажный человек. Завтра я буду злой. И вредной. И вообще, – она помолчала, – не вздумай говорить мне комплименты. А то подумаю, что ты, как кикимора, влюбился.

– Не влюблюсь, – пробормотал Святослав, уже проваливаясь в сон. – Не имею права. У меня… отчёт.

– Отчёт, – эхом отозвалась Богдана. – Дела у него. Спи.

Святослав спал, и ему снилось болото. Тихое, зелёное, с кувшинками на воде. Богдана сидела на крыльце и смотрела на него спокойными, тёплыми глазами. А рядом, пуская пузыри, плавал Мокрыш и показывал ему что-то на дне.

Что-то важное.

Что-то, что он обязательно вспомнит завтра.

Утром он проснулся от того, что кто-то тыкал его в щёку мокрым пальцем.

– Вставай, – сказал Мокрыш, сидя на краю лавки. – Мама сказала, завтрак простынет. И ещё сказала, что если ты не встанешь, она выльет тебе отвар на голову. Но я думаю, она шутит.

– Думаешь? – спросил Святослав, открывая глаза.

– Не уверен, – честно признался водяной. – Она сегодня с утра злая. Кикимора опять под окном всю ночь пела.

Святослав сел, потёр лицо. Сон ушёл, оставив после себя только странное ощущение – будто он побывал в каком-то другом мире и вернулся обратно.

Он посмотрел на печь, где булькал котёл, на Богдану, которая уже хлопотала у стола, на Мокрыша, который с любопытством разглядывал его сапоги.

– Мокрыш, – сказал он.

– А?

– Твоя мама… она правда хорошая?

Водяной посмотрел на него долгим, серьёзным взглядом.

– Она самая лучшая, – сказал он просто. – Только ты ей не говори, что я так сказал. А то засмеёт.

– Не скажу, – пообещал Святослав.

Он встал, надел сухие сапоги, одёрнул куртку и, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое – от чая, наверное, или от чего-то ещё, вышел на крыльцо встречать новый день.

Болото дышало. И Святослав, сам не зная почему, вдруг почувствовал, что оно ему почти радо.

___

Утро началось с того, что кикимора скинула с крыши ведро.

Ведро было старым, дырявым, полным дождевой воды, и упало оно с таким грохотом, что Мокрыш подпрыгнул на печи, Святослав проснулся с криком, а Богдана, уже успевшая выйти во двор, обернулась и так посмотрела на крышу, что кикимора, свесившаяся вниз, чтобы оценить результат, мигом втянула голову обратно.

– Случайно, – донеслось сверху тоненьким голоском. – Я нечаянно.

– Я тебе покажу «нечаянно», – пообещала Богдана, но в дом вернулась, потому что завтрак стыл, а чиновника нужно было кормить, чтобы он наконец сказал всё, что не договорил вчера.

Святослав сидел на лавке, уже одетый, причёсанный (насколько это было возможно без зеркала и с мокрыми после сна волосами), и перебирал бумаги, которые чудом уцелели в портфеле. Бумаги были мятые, подмоченные по краям, но всё ещё читаемые, и Богдана, ставя на стол миску с кашей, бросила взгляд на эти листы с таким выражением, будто перед ней была дохлая крыса.

– Убери, – сказала она. – Есть будем.

– Я хотел показать вам… – начал Святослав.

– После еды, – отрезала Богдана. – Мой дом – мои порядки. Сначала завтрак, потом твои бумажки.

Святослав послушно сложил листы в портфель и придвинул миску. Каша была такой же, как вчера, – с грибами и травами, но Богдана добавила в неё что-то ещё, отчего она стала сладковатой и пахла мёдом.

– Ешь, – сказала она, садясь напротив. – Сегодня день долгий будет.

– Почему долгий? – спросил Святослав, отправляя в рот ложку.

– Потому, – Богдана подперла подбородок рукой и посмотрела на него в упор, – что сегодня ты мне всё расскажешь. Всё, что не договорил вчера. И про барона, и про оптимизацию, и про то, что будет с моим болотом, если ты не составишь свой отчёт.

Святослав поперхнулся.

– Я… я вам всё рассказал.

– Не всё, – спокойно сказала Богдана. – Ты сказал, что болото могут осушить. Ты сказал, что есть какой-то барон. Ты сказал, что нужна опись. Но ты не сказал главного.

– Чего? – голос Святослава прозвучал глухо.

– Сроков, – Богдана наклонилась вперёд. – Когда? Когда они придут? Твой барон. С его людьми и машинами. Когда они начнут копать и жечь?

Святослав молчал. Ложка застыла в воздухе. Мокрыш на печи замер, прижав перепончатые лапки к груди. Даже кикимора, которая, конечно же, подслушивала под окном, перестала дышать.

– Через месяц, – сказал наконец Святослав. – Если отчёт не будет готов к первому числу следующего месяца, земли переходят в ведение специального фонда. А оттуда – барону. У него уже всё схвачено.

Тишина в доме стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Богдана смотрела на Святослава, и в её глазах медленно разгоралось что-то – не страх, нет, Богдана не умела бояться, – что-то другое. Ярость. Холодная, древняя, такая, от которой даже печь в углу, кажется, притихла.

– Месяц, – повторила она. – Месяц, говоришь.

– Я… я думал, вы знаете, – сказал Святослав, чувствуя, что слова его звучат жалко. – В министерстве говорили, что уведомления разослали…

– Уведомления, – Богдана усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Святославу захотелось провалиться сквозь землю. – Мне уведомления не приходят, мил-человек. Мне даже почтальон боится ходить. А если и придёт кто – посмотрит на дом, на болото, перекрестится и пойдёт обратно. Так что твои уведомления – они, наверное, в волости лежат. Или в городе. Или вообще в столице, где их никто не читал и не прочитает.

– Я не знал, – повторил Святослав.

– А должен был знать! – Богдана встала, и лавка под ней скрипнула жалобно. – Ты пришёл сюда, в мой дом, ел мою кашу, пил моё зелье, спал на моей лавке, и всё это время знал, что у меня есть месяц? Месяц, чтобы спасти то, что моя бабка, и прабабка, и пращурка берегли веками?

– Я хочу помочь! – Святослав тоже встал, чувствуя, что сидеть, когда она стоит, неправильно. – Я для того и пришёл!

– Помочь! – Богдана рассмеялась, но смех её был страшным. – Ты пришёл с бумажками! Ты пришёл, чтобы переписать моё болото по винтикам, по травинкам, по лягушкам! А потом ты уйдёшь, и они придут! И будут копать, и жечь, и строить свои заводы!

– Не придут! – Святослав повысил голос, хотя понимал, что спорить с ведьмой в ярости – всё равно что спорить с ураганом. – Если мы составим правильный отчёт…

– Если, если! – Богдана шагнула к нему, и он инстинктивно отступил, упёршись спиной в стену. – А если не составим? Если ты ошибёшься? Если твои бумажки не сработают? Что тогда? Ты уйдёшь в свою столицу, будешь там чаи с лимоном распивать, а моё болото…

Она не договорила. Слова застряли в горле, и Святослав вдруг увидел то, чего не замечал раньше. Под всей этой яростью, под гневом, под презрением – страх. Настоящий, животный страх. Не за себя – за болото. За Мокрыша, который сжался в комок на печи и смотрел на мать огромными, полными ужаса глазами. За кикимору, которая, забыв про всякую осторожность, прилипла к окну и глядела в комнату, не дыша. За каждую кочку, каждую корягу, каждую травинку, которую она знала и любила.

– Богдана, – сказал он мягко, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Я не уйду. Я буду здесь, пока отчёт не будет готов. И я сделаю всё, чтобы он сработал. Клянусь.

– Клянусь, – горько повторила она. – Ваши клятвы – они как ваши бумажки. Ничего не стоят.

– Эта стоит, – твёрдо сказал Святослав. – Я не барон Кречет. Я не чиновник, который продаёт свои подписи. Я… я просто человек, который не хочет, чтобы это болото убили.

Богдана смотрела на него долго, тяжело. В её глазах медленно таяла ярость, уступая место чему-то другому – усталости, может быть, или недоверию, которое она не могла отпустить, но уже хотела.

– Месяц, – сказала она наконец, отступая к печи. – Всего месяц.