Лика Сумеречная – Последняя ведьма болот (страница 14)

Святослав сидел на краю лавки, сжимая в руках кружку с горячим чаем, и старался не вертеть головой. Но глаза предательски бегали по сторонам, выхватывая то пучок сушёных кореньев, похожих на скрюченные пальцы, то банку с мутной жидкостью, в которой плавало что-то, подозрительно напоминающее глаз, то тёмный угол, где, казалось, кто-то шевелился.

– Пей, – сказала Богдана, не оборачиваясь от печи. – Не отравлено.

– Я… я не думал, что отравлено, – соврал Святослав и сделал большой глоток.

Чай оказался обжигающе горячим, сладким, с травами, которых он не знал. Иван-чай он узнал по лёгкому терпкому привкусу, но что-то ещё – пряное, чуть горьковатое – заставило его кожу покрыться мурашками.

– Что это? – спросил он, отставляя кружку.

– Зверобой, мята, душица, – перечислила Богдана, помешивая что-то в котле. – И немного сон-травы. Чтобы спал хорошо и без снов.

– Без снов? – переспросил Святослав. – А почему без снов?

– Потому что тебе сейчас сны не нужны, – Богдана обернулась и посмотрела на него с выражением, которое он не смог прочитать. – Ты и так настрадался за день. Сны только напугают лишнего. А спи спокойно – и утро вечера мудренее.

Она снова отвернулась к печи, и Святослав остался сидеть на лавке, глядя на её широкую спину, обтянутую грубой домотканой рубахой, на руки, ловко управляющиеся с ухватом и горшками, на косу, перекинутую через плечо и перевязанную кожаным шнурком.

Она не была похожа на ведьму из сказок. Не было у неё ни горба, ни бородавок, ни чёрного кота на плече. Обычная женщина – сильная, крепкая, с грубоватыми чертами лица и руками, которые знали и грязь, и огонь, и, наверное, не только их. Но в каждом её движении, в каждом взгляде чувствовалось что-то древнее, нечеловеческое, и от этого становилось не по себе.

– Богдана, – позвал он тихо.

– Что?

– Вы… вы правда варите людей в котле?

Богдана замерла. Потом медленно обернулась, и на её лице было такое выражение, что Святослав пожалел о своём вопросе.

– Ты что, – сказала она ледяным голосом, – думаешь, я людей ем?

– Нет! – поспешно сказал он. – То есть… я не знаю… в сказках говорят…

– В сказках, – Богдана скрестила руки на груди и посмотрела на него сверху вниз (что было нетрудно – он сидел, она стояла), – в сказках ведьмы крадут детей, пьют кровь и летают на помеле. А в жизни, – она ткнула пальцем в котёл, – в этом котле я варю зелья. Лекарства. Отвары. И иногда, – она усмехнулась, – кашу на всю неделю. И если ты думаешь, что я буду тратить магию и дрова на то, чтобы сварить какого-то тощего чиновника, в котором мяса на одну котлету, – она презрительно оглядела его фигуру, – то ты не только глупый, но и самонадеянный.

Святослав почувствовал, как кровь приливает к лицу – то ли от обиды, то ли от стыда.

– Я не… я просто спросил, – пробормотал он.

– Дурацкий вопрос, – отрезала Богдана. – Пей чай и ложись спать. Завтра рано вставать.

Она отвернулась, и Святослав, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой, снова взялся за кружку. Чай остыл до терпимой температуры, и он пил его медленно, маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу, успокаивая дрожь, расслабляя мышцы, затягивая сознание в мягкую, тёплую дымку.

Сонная трава действовала быстро.

– Не спи на лавке, – сказала Богдана, не оборачиваясь. – Раздевайся, вешай одежду на печь, просохнет к утру. Тулуп вон там, – она кивнула на угол, где на деревянной вешалке висела овчинная шуба. – Укройся и спи.

Святослав хотел возразить – что-то про приличия, про то, что он не может раздеться в доме у незнакомой женщины, но сонная трава уже взяла своё, и возражения казались глупыми и ненужными. Он кое-как стащил с себя мокрую куртку, жилет, сапоги, повесил их на печь, как велели, и, завернувшись в тулуп, рухнул на лавку.

Древесина была тёплой – видимо, под лавкой был устроен какой-то хитрый обогрев, работавший от печи. Тулуп пах овчиной, дымом и ещё чем-то горьковатым, травяным. Святослав проваливался в сон быстро, но на границе сознания и забытья услышал тихие шаги.

Богдана подошла к лавке, поправила сползший тулуп, укрыла ему плечи. Пальцы у неё были тёплыми и шершавыми – руки женщины, которая много работает. Она что-то тихо сказала, но слов он не разобрал – то ли заговор, то ли просто «спи уж, горемычный».

– Не сварю я тебя, – донеслось сквозь сон. – Болото и так чуть не съело. Мне лишней работы не надо.

Святослав хотел ответить, что он не боится, что он благодарен, что она, наверное, хорошая ведьма, вопреки всем сказкам, но язык не слушался, и вместо слов получилось только мычание.

– Спи, – повторила Богдана, и в её голосе было что-то, похожее на усмешку. – Завтра поговорим. Бумажный ты человек.

Она отошла, и Святослав, чувствуя, как тулуп укутывает его всё плотнее, а тепло от печи становится всё мягче, наконец-то провалился в глубокий, без снов, сон.

Ему снилось болото. Не то страшное, чёрное, что чуть не проглотило его днём, а другое – спокойное, зелёное, с кувшинками на воде и стрекозами в воздухе. Он шёл по тропе, и ноги не проваливались, а вода расступалась перед ним, как перед тем, кто здесь свой. Вдалеке на коряге сидела кикимора и плела венок из осоки, напевая что-то тягучее, печальное, но не страшное. Рядом, пуская пузыри, плавал Мокрыш и показывал ему что-то на дне – ракушку, может быть, или старый клад. А впереди, на крыльце своего дома, сидела Богдана и смотрела на него спокойными, тёплыми глазами.

– Иди, – сказала она. – Не бойся. Здесь твоё место.

Он шагнул к ней, и в этот момент что-то изменилось. Вода стала чернеть, кувшинки – вянуть, стрекозы – падать замертво. Богдана вскочила, лицо её исказилось, и она крикнула:

– Назад! Не сюда!

Святослав проснулся.

В доме было темно, только печь светилась алым, да в плошке у икон теплился огонёк. Где-то на крыше шуршала кикимора, и тишина стояла такая плотная, что слышно было, как дышит Мокрыш на печи.

Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Сон уходил, оставляя после себя только странное, липкое беспокойство.

– Не спится? – раздался голос из темноты.

Святослав вздрогнул. Богдана сидела у печи, на низком табурете, и, кажется, не спала – в руках у неё была кружка, из которой поднимался пар.

– Я… сон приснился, – сказал он.

– Плохой?

– Странный.

– Сонная трава не любит, когда её заговоры перебивают, – Богдана усмехнулась. – Ты, наверное, думал о чём-то перед сном. О плохом.

– Я думал о болоте, – признался Святослав. – О том, что будет, если его осушат.

– Вот оно и пришло. Во сне.

Она помолчала, потом встала, подошла к печи, налила из котла в кружку и протянула ему.

– Пей. Успокоительное.

Святослав сел, взял кружку. На этот раз чай пах мятой и мелиссой, без горькой нотки сон-травы.

– Спасибо, – сказал он, делая глоток. – Вы всегда не спите по ночам?

– Когда надо – сплю. Когда не надо – не сплю, – Богдана снова села на табурет, поджав под себя ноги. – Сегодня не надо. Болото беспокойное. Чует кого-то.

– Кого?

– Не знаю, – она покачала головой. – Может, тебя. Может, того, кто за тобой придёт. Может, просто ветер переменился. Болото всё чувствует, но не всё объясняет.

Святослав помолчал, глядя на её лицо, освещённое отсветами печи. Сейчас, без плаща, без дневной суровости, она казалась моложе. И усталой.

– Богдана, – сказал он тихо.

– М?

– А почему вы живёте одна? Ну, с Мокрышем и кикиморой, но… одна? Без… без семьи?

Богдана посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

– А зачем мне семья? – спросила она. – Мужчины – они как таёжные комары: сначала звенят, потом кусают, потом исчезают. А дети… – она запнулась. – Детей у меня нет. И не будет.

– Почему?

– Потому что я ведьма, – просто сказала она. – Последняя в роду. Если бы у меня родилась дочь, я бы передала ей силу. Но не родилась. А сын… – она поморщилась. – Сыну сила не передаётся. Он вырастет обычным человеком. Или утонет в болоте. Или сбежит в город. Или… – она замолчала.

– Или? – переспросил Святослав.

– Или останется. И будет смотреть, как мать стареет, а он нет. Как она превращается в старуху, а он всё тот же. И когда она умрёт, он останется один. С болотом, которое не сможет защитить. – Она усмехнулась, но в усмешке было больше горечи, чем веселья. – Так что лучше никак.

Святослав молчал. Слова застревали в горле – все эти «но ведь», «а если», «всё может быть» казались глупыми и неуместными перед этой женщиной, которая знала о жизни больше, чем он, наверное, узнает за всю свою чиновничью карьеру.

– А Мокрыш? – спросил он наконец. – Он же как сын.

Богдана улыбнулась – впервые по-настоящему, не насмешливо, не горько, а тепло.