Лика Сумеречная – Последняя ведьма болот (страница 12)

– Только, – Богдана подошла к лавке и подняла его сапоги, которые Мокрыш предусмотрительно поставил у печи, – сначала вернём тебе обувку. Мокрыш!

Водяной высунулся из-за печи, изображая полную невиновность.

– А?

– Сапоги заговорены?

– Ну… – Мокрыш замялся. – Немного.

– Показывай лапу.

Водяной протянул левую лапу. На перепонке темнела неглубокая, но противная царапина, из которой сочилась зеленоватая сукровица.

– Видишь? – Богдана повернулась к Святославу. – Он твой сапог из протоки выловил, а сам поранился. Кровь водяного впиталась в кожу. Теперь эти сапоги заговорены. В них ноги мокнуть не будут. И трясина держать перестанет – вытолкнет, если провалишься. И ходить ты в них сможешь там, где обычный человек утонет.

Святослав смотрел на сапоги, потом на Мокрыша, который вдруг засмущался и спрятался за печку.

– Спасибо, – сказал он тихо.

– Не меня благодари, – буркнула Богдана. – Водяного благодари. Он тебя от смерти спас, хоть и не хотел.

– Спасибо, Мокрыш, – сказал Святослав, глядя на печь, откуда торчал пучеглазый нос.

– Не за что, – донеслось из-за печи. – Я просто… хотел сапог. А так – носи на здоровье.

Богдана усмехнулась, встала и направилась к печи, где уже булькал котёл с ужином.

– Ладно, бумажный человек. Сегодня отдыхай. Завтра с утра начнём твою инвентаризацию. Только, – она обернулась и посмотрела на него с такой серьёзностью, что он поёжился, – без самодеятельности. Куда я скажу – туда идёшь. Что я скажу трогать – то и трогаешь. И от кикиморы держись подальше. Понял?

– Понял, – кивнул Святослав, чувствуя, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после».

За окном смеркалось. Болото вздыхало, урчало, жило своей ночной жизнью. Где-то вдалеке запела кикимора – печально, тягуче, как по утонувшему счастью. Богдана, услышав это пение, покачала головой, но ничего не сказала. Только подкинула дров в печь, чтобы в доме было теплее, и, бросив последний взгляд на спящего чиновника, полезла на печь, где уже посапывал, свернувшись клубком, Мокрыш.

– Мам, – прошептал водяной спросонья.

– Спи.

– А он останется?

– Не знаю.

– А если останется?

– Увидим, – сказала Богдана, закрывая глаза.

За окном пела кикимора, булькал котёл, и где-то далеко, на самом краю болота, кричала выпь – тоскливо, протяжно, как будто звала кого-то, кто давно уже не слышит.

___

Святослав проснулся от того, что кто-то настойчиво тыкал его в щёку мокрым пальцем.

– Вставай, – сказал Мокрыш, сидя на краю лавки и с интересом разглядывая гостя. – Мама сказала, завтрак простынет. И ещё сказала, что если ты не встанешь, она выльет тебе отвар на голову. Но я думаю, она шутит.

– Думаешь? – прохрипел Святослав, открывая глаза.

– Не уверен, – честно признался водяной. – Она сегодня с утра злая. Кикимора опять под окном всю ночь пела, а потом полезла в дом через трубу и чуть не свалилась в котёл.

– Свалилась?

– Нет, мама её поймала. За ногу. И выставила за дверь. Сказала, если ещё раз полезет, зашьёт в мешок и отправит в столицу с оказией. Красавица обиделась и теперь сидит на крыше и плачет.

Святослав прислушался. Сверху и вправду доносилось тихое, заунывное всхлипывание, перемежающееся бормотанием: «Суженый не приходит… кикимору никто не любит… все только топят…»

– Она серьёзно? – спросил он, садясь и потирая лицо.

– Кикимора? Она всегда серьёзная, – вздохнул Мокрыш. – Особенно когда плачет. В прошлом году она три недели плакала из-за бортника. Потом у неё начали слёзы зелёные течь, и мама сказала, что если она не успокоится, то станет кувшинкой. Красавица испугалась и перестала. А этот, – он кивнул на Святослава, – на бортника похож. Тоже городской. Только тот бородатый был.

Святослав провёл рукой по гладко выбритому подбородку и решил, что не будет спрашивать о судьбе бортника. Он надел сапоги (которые за ночь высохли и, кажется, стали ещё удобнее), натянул куртку и вышел на крыльцо.

Утро было серым, туманным, но не холодным. Болото дышало паром, где-то вдалеке кричали цапли, и воздух пах мятой, тиной и чем-то сладким, неуловимым. Богдана сидела на ступеньках, спиной к двери, и завтракала – в руках у неё была миска с кашей, рядом стояла вторая, нетронутая.

– Садись, – сказала она, не оборачиваясь. – Ешь. Потом разговаривать будем.

Святослав сел рядом, взял миску. Каша была такой же, как вчера – с грибами, травами и непонятным ореховым привкусом. Горячая, сытная, она разлилась по телу теплом, и он почувствовал, как возвращаются силы.

На крыше тихо всхлипывала кикимора.

– Она… долго так будет? – спросил Святослав, кивнув наверх.

– Пока не надоест, – ответила Богдана, не поднимая глаз. – Или пока лягушки не начнут жаловаться. Они у нас нервные, громких звуков не любят. – Она помолчала, потом добавила: – Ты вчера на неё не смотрел?

– Я старался.

– Старался? – Богдана бросила на него быстрый взгляд. – А ну-ка, посмотри на меня.

Святослав послушно поднял глаза. Богдана смотрела на него пристально, изучающе, и в её взгляде было что-то от старой, мудрой птицы, которая решает, стоит ли доверять этому странному созданию.

– В глаза ей не смотрел? – спросила она.

– Я… может быть, один раз. Когда она меня… ну, когда тонул. Она смотрела на меня, и я… – он запнулся. – Это было странно. Как будто я в омут смотрел. И хотелось смотреть дальше.

Богдана вздохнула, отставила миску и повернулась к нему всем телом.

– Слушай меня, бумажный человек. Кикиморы – они не злые. Они просто… другие. Они любят не так, как люди. Их любовь – это как трясина. Сначала тепло, мягко, уютно, а потом – раз – и ты уже на дне. И вылезти можешь, только если кто-то вытащит. А если некому – всё. Поэтому, – она ткнула его пальцем в грудь, – ты на неё не смотришь. Ты с ней не разговариваешь. Ты её не благодаришь, не улыбаешься ей, не говоришь ласковых слов. Понял?

– Понял, – кивнул Святослав. – Я уже понял. Вчера.

– Вчера ты чуть не утонул, – напомнила Богдана. – Если бы я не пришла…

– Вы пришли, – тихо сказал он. – Спасибо.

Богдана поморщилась, как от кислого, и отвернулась.

– Ладно. Рассказывай про свою инвентаризацию. Только, – она подняла руку, предупреждая его возражения, – без этих… канцелярских слов. Как есть. Зачем пришёл, что хочешь, что будет, если не получишь.

Святослав отставил миску, вытер губы рукавом и, помедлив, начал:

– В империи сейчас проводят ревизию всех магических угодий. Леса, горы, озёра, болота – всё, где есть устойчивая магическая аномалия, подлежит учёту. Раньше этим никто не занимался, земли считались ничьими или общинными, но теперь…

– Теперь кому-то понадобилась наша земля, – закончила Богдана.

– Да. Есть люди… – он запнулся, подбирая слова. – Есть люди, которые считают, что магические земли должны приносить пользу. Конкретную, измеримую. Торф, древесина, магические компоненты для промышленности…

– Промышленности, – Богдана произнесла это слово с таким отвращением, будто речь шла о чём-то неприличном. – Это когда дымом небо застилают и воду отравляют?

– Не всегда, – слабо возразил Святослав. – Бывает и полезная промышленность. Лекарства, например, или…

– Или, – перебила Богдана. – Я видела, что бывает, когда «или». У нас тут вниз по течению лет десять назад построили кожевенный завод. Вода в реке стала чёрной, рыба сдохла, а люди в деревнях – те, кто не ушёл, – болели так, что я их отварами отпаивала. Три года река отходила. И это, – она посмотрела ему прямо в глаза, – это была полезная промышленность. Для кого-то.

Святослав молчал. Он знал об этом заводе – читал в ведомостях, даже подписывал какие-то бумаги, связанные с его закрытием. Тогда это казалось ему просто строчкой в отчёте. Сейчас, глядя на эту женщину, которая три года отпаивала людей отварами, он почувствовал себя неловко.

– Я не хочу, чтобы здесь строили заводы, – сказал он твёрдо. – Я хочу, чтобы болото получило статус заповедника.

– Заповедника, – Богдана усмехнулась. – Это когда приходят люди с бумажками, ставят столбики с надписями и начинают ходить тропками, которые проложили другие люди с бумажками? А потом приходят третьи люди с бумажками и говорят: «А давайте-ка мы тут сделаем музей болотной культуры»? Или «А давайте-ка мы тут проложим экскурсионный маршрут для любителей природы»?

– Ну… в каком-то смысле да, – признал Святослав. – Но это лучше, чем осушить и застроить.

– Лучше, – нехотя согласилась Богдана. – Но всё равно глупость. Болото не надо заповедовать. Болото надо просто не трогать. Оно само по себе заповедник. Ему тысяча лет, оно и без ваших бумажек отлично стояло.