Лика Сумеречная – По правилам и без (страница 12)

Потому что сегодня этот мир дал трещину.

Она отложила бумаги и посмотрела на окно. Ночь была тёмной – луна скрылась за тяжёлыми тучами, и только редкие звёзды пробивались сквозь них, бросая слабый свет на замковый двор. Внизу было тихо. Стража сменилась ещё в полночь, и теперь только ветер гулял по двору, гоняя сухие листья.

Элинор взяла чашку с давно остывшим чаем, поморщилась и поставила обратно. Спать не хотелось. Или хотелось, но она боялась, что во сне увидит дымящиеся датчики и скачущие цифры, которые не поддавались логике.

Она уже собиралась встать и налить новый чай, когда услышала шаги.

Тяжёлые, нетвёрдые, сбивающиеся с ритма. Кто-то шёл по коридору северной башни. Кто-то, кто явно не принадлежал к прислуге – слуги в замке двигались бесшумно, как тени.

Шаги приближались. Элинор напряглась, машинально потянувшись к саквояжу, где лежала королевская шкатулка. Не то чтобы она собиралась применять мандат, но…

Дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял герцог Тарквин Блэквуд.

Он был в том самом виде, в котором Элинор застала его в первый день – пижамные штаны в единорогов, расстёгнутая рубашка, босые ноги. Но сегодня к этому добавлялись растрёпанные волосы, раскрасневшееся лицо и бокал в руке, из которого вино уже расплескалось, оставив тёмные пятна на светлой ткани рубашки.

Он был пьян. Не просто слегка подвыпившим, а в том состоянии, когда человек уже не контролирует свои действия, но ещё способен стоять на ногах.

– Герцог, – Элинор встала, чувствуя, как внутри закипает возмущение. – Вы что себе позволяете? Это мои личные покои. Здесь…

– Печенье, – перебил Тарквин, входя в комнату и оглядываясь по сторонам. Говорил он с лёгкой запинкой, но слова выговаривал отчётливо, словно это было важно. – Где вы прячете печенье?

– Что? – Элинор опешила.

– Печенье, – повторил герцог, подходя к столу и заглядывая в саквояж. – Я знаю, что у вас есть печенье. Я чувствую запах. Имбирь и корица. Моё любимое.

– Вы… вы ворвались в мою комнату посреди ночи, чтобы украсть печенье?

– Не украсть, – Тарквин покачал головой и чуть не упал, ухватившись за спинку стула. – Позаимствовать. С правом последующего… – он задумался, – …возврата. Или нет, без возврата. В общем, я хочу печенье. Дайте.

Элинор смотрела на него, и где-то глубоко внутри неё возмущение начало смешиваться с чем-то ещё. Смешным. Абсурдным. Невозможным в этой ситуации.

– У меня нет печенья, – сказала она. – У меня есть только служебные документы, датчики и чай. Если вы хотите печенья, идите на кухню.

– На кухне нет, – Тарквин вздохнул с такой трагической обречённостью, словно речь шла о конце света. – Я уже был на кухне. Тётушка Мэг спит и, если её разбудить, она ударит меня скалкой. В прошлый раз так и было. Три дня синяк не проходил.

Он отпустил стул и, пошатываясь, направился к кровати, но вовремя остановился, увидев выражение лица Элинор.

– Не буду, – сказал он, поднимая руки. – Не буду садиться на кровать. Это было бы… – он задумался, – …непрофессионально. Вы же любите, когда всё профессионально.

– Я люблю, когда соблюдают границы, – ледяным тоном ответила Элинор. – И я люблю, когда в мою комнату не врываются посреди ночи.

– А когда врываются? – поинтересовался Тарквин, усаживаясь на пол прямо посреди комнаты. Сел он тяжело, с глухим стуком, и сразу же вытянул ноги, прислонившись спиной к стене. – В какое время можно врываться к вам, инспектор? Утро подходит? Или вы предпочитаете дневные вторжения? С предварительной записью?

– Я предпочитаю никаких вторжений, – отрезала Элинор. – И я сейчас вызову стражу.

– Не вызовете, – Тарквин посмотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде вдруг промелькнула странная ясность, не вяжущаяся с его состоянием.

– Почему вы так уверены?

– Потому что вам интересно, – сказал он просто. – Вам интересно, зачем я пришёл. Вам интересно, почему я пьян. Вам интересно, почему я здесь, а не в своей спальне, где мне положено быть. Вам интересно, – он сделал паузу, – …почему датчики дымятся, когда я рядом.

Элинор молчала. Она хотела возразить, сказать, что ей ничего не интересно, что она просто выполняет работу, что она позовёт стражу через три секунды, если он не уйдёт.

Но она не позвала.

Вместо этого она медленно села обратно на стул, глядя на герцога, который сидел на полу её комнаты, пьяный, растрёпанный, с пятнами вина на рубашке, и смотрел на неё с такой неприкрытой, почти детской искренностью, что это было… неправильно.

Это было неправильно для герцога. Для аристократа. Для мужчины.

– Вы правы, – сказала она наконец. – Я не позову стражу. Но я хочу, чтобы вы объяснили, зачем вы здесь. И не про печенье.

Тарквин улыбнулся. Улыбка была кривой, пьяной, но в ней мелькнуло что-то настоящее.

– Не могу спать, – сказал он. – Совсем. Уже третью ночь. Прихожу в свою спальню, ложусь, закрываю глаза – и ничего. Тишина. Темнота. И мысли. Много мыслей. А когда я пью, – он поднял бокал, в котором уже почти ничего не осталось, – мыслей становится меньше. Или они становятся… другими. Менее острыми.

– И поэтому вы решили прийти ко мне? – спросила Элинор. – Потому что не могли уснуть?

– Я шёл за печеньем, – повторил Тарквин. – Честно. Я действительно хотел печенье. А потом… потом я увидел свет в вашем окне. И подумал: «Она тоже не спит». И мне стало… легче.

– Легче?

– Да. – Он опустил голову, глядя на свои босые ноги. – Знаете, инспектор, когда ты один в большом замке, и вокруг только тени и воспоминания, и никто не ждёт твоего возвращения, и никто не спросит, почему ты не спишь… иногда кажется, что тебя не существует. Что ты просто… призрак. Который ходит по коридорам и пугает слуг.

Элинор молчала. Она не знала, что ответить. В её мире не было места таким разговорам. В её мире всё было измеримо, логично, предсказуемо. А одиночество – это просто статистический фактор, который учитывается при расчёте магической совместимости, но не более.

– Я не призрак, – сказал Тарквин, поднимая голову. – Я знаю, что я не призрак. Потому что вы меня видите. Вы смотрите на меня, и в ваших глазах есть что-то… живое. Не страх. Не отвращение. Не жалость. А что-то другое. Я не знаю, что это, но это… приятно.

– Вы пьяны, – сказала Элинор, но голос её прозвучал мягче, чем она хотела.

– Да, – согласился он. – Пьян. Но это не значит, что я вру. Пьяные либо врут, либо говорят правду. Я из тех, кто говорит правду. Мои бывшие невесты это подтвердят. Я всегда говорил им правду. Даже когда это было больно.

– Правду о чём?

– О том, что они не те, – просто ответил Тарквин. – Что я чувствую: они не мои. Что датчики правы. Что я не могу… не хочу… обрекать их на жизнь без любви. На жизнь с человеком, который будет смотреть сквозь них. Который будет искать кого-то другого.

Он замолчал. В комнате стало тихо – так тихо, что Элинор слышала, как потрескивают угли в камине и как бьётся её собственное сердце.

– А вы ищете? – спросила она. – Кого-то другого?

Тарквин посмотрел на неё. В темноте его глаза казались почти чёрными, но в них отражался свет камина, и от этого казалось, что внутри них горит огонь.

– Ищу, – сказал он. – Всю жизнь. С тех пор как себя помню. Моя мать говорила, что это проклятие рода Блэквудов. Что мы обречены искать свою истинную пару, пока не сойдём с ума, или не найдём, или не умрём. Третьего не дано.

– Вы верите в проклятия? – спросила Элинор.

– Я верю в то, что чувствую, – ответил Тарквин. – А я чувствую пустоту. Всё время. Как будто внутри меня есть место, которое должно быть заполнено. И оно такое большое, такое глубокое, что я боюсь, что его невозможно заполнить. Что я буду искать вечно.

Он сделал глоток из пустого бокала, понял, что там ничего нет, и отставил его в сторону.

– А вы, инспектор? – спросил он. – Вы чувствуете пустоту?

– Я чувствую усталость, – ответила Элинор. – И желание, чтобы вы ушли, и я могла наконец лечь спать.

– Не уйду, – сказал Тарквин с улыбкой, которая была одновременно дерзкой и печальной. – Не сейчас. Сейчас я хочу сидеть здесь, на вашем полу, и смотреть на вас. Потому что, когда я смотрю на вас, пустота становится меньше.

– Это вино, – сказала Элинор. – Завтра вы проснётесь и даже не вспомните этот разговор.

– Вспомню, – уверенно сказал Тарквин. – Я всё помню. Всегда. Это тоже проклятие – помнить каждую минуту своей жизни. Каждую ошибку. Каждую неудачу. Каждую женщину, которую я отпустил, потому что она была не моей.

Он замолчал, и в тишине Элинор услышала то, что не замечала раньше. Дыхание герцога было неровным, тяжёлым. Он был не просто пьян – он был измотан. Истощён. Как человек, который слишком долго тащит на себе груз, который не может сбросить.

– Герцог, – сказала она, и в её голосе прозвучало что-то, чего она сама не ожидала. Не жалость. Не сочувствие. Понимание. – Когда вы последний раз спали?

– Не помню, – он усмехнулся. – Неделю? Две? Я перестал считать. А зачем? Сны всё равно приходят плохие. Я лучше буду пить вино и сидеть на полу. Пол – это надёжно. Пол не предаст.

Элинор встала. Подошла к комоду, где стоял её дорожный чайный набор. Налила в чашку воды, добавила травяной сбор – тот самый, успокаивающий, который взяла с собой. Заварила.

– Пейте, – сказала она, протягивая чашку Тарквину.

Он взял её удивлённо, словно не ожидал, что она предложит ему что-то, кроме приказа уйти.