Лика Сумеречная – Игрушки для тёмного властелина (страница 2)

Она не знала, что этот обычный вечер станет последним в её обычной жизни.

Не знала, что человек в сером уже стоит у дверей её мастерской, держа в руках контракт, который перевернет всё.

И не знала, что шкатулка, которую она только что сделала для герцогини, станет одним из немногих по-настоящему честных подарков в её жизни.

Лира Векс шла домой, считая шаги, и ни одна шестерня в её голове не подсказала ей, что спокойствие кончилось.

___

Мастерская Лиры Векс находилась на улице Мертвых Часовщиков.

Название звучало зловеще, но на самом деле всё было куда прозаичнее. Лет двести назад здесь селились мастера по ремонту хронометров и музыкальных шкатулок – тогда это был престижный квартал, где жили люди, умеющие обращаться со временем. Но время, как известно, не любит, когда с ним обращаются. Одна за другой лавки закрывались, мастера умирали или разорялись, и улица получила своё мрачное прозвище. Теперь здесь ютились дешевые таверны, ночлежки и те, кому не хватало денег на аренду в лучших частях города.

Лира арендовала второй этаж старого дома, в котором когда-то располагалась гильдейская школа. В её распоряжении были большая комната-мастерская, маленькая спаленка, кухонный закуток и – главная гордость – огромное окно, выходящее на восток. По утрам солнце заливало верстак, и в этом свете медь казалась золотом, а латунь – расплавленным янтарем.

Сейчас солнце уже село, и мастерскую освещали три масляные лампы, которые Лира подвесила над рабочим столом на гибких кронштейнах собственной конструкции. Они держались на системе противовесов и могли перемещаться в любой угол, не рискуя упасть. Пятнадцать попыток, семь сгоревших ламп и одна небольшая пожарная тревога – но результат того стоил.

Лира сидела за верстаком и смотрела на незаконченный механизм, разобранный до последней шестерни. Часы для купца из Гильдии Шелка лежали перед ней в идеальном порядке: пружины отдельно, шестерни по размерам, винты и штифты в маленьких кожаных мешочках. Она могла собрать их с закрытыми глазами. Но сегодня руки не слушались.

В кошеле на поясе звенели монеты герцогини. Лира достала одну – золотой экю с профилем короля – и поднесла к лампе. Металл блестел ровным, холодным светом. Ничего живого. Ничего опасного. Просто плата за работу, которую можно потратить на еду, аренду и новые материалы.

Но она знала, что на самом деле заплатила герцогиня дороже.

Шкатулка, которую Лира сделала для неё, стоила не золота. Она стоила частички той самой «искры», которую её семья называла даром, а все остальные – проклятием. Каждый механизм, выходивший из-под рук Вексов, забирал что-то взамен. Лира чувствовала это каждый раз, когда последний винтик вставал на место, и механизм оживал. Тонкая, едва уловимая связь между мастером и творением. Как пуповина, которую перерезают, но шрам остается навсегда.

Отец говорил, что это плата за чудо. «Мы даём вещам душу, Лира. А душа не бывает бесплатной».

– Ну да, – прошептала она, глядя на золотую монету. – Не бывает.

Она сунула монету обратно в кошель и достала из ящика стола то, что держала там под замком. Старый, потрепанный блокнот в кожаном переплете, с обгоревшим краем и пятнами, которые могли быть чем угодно – от чернил до крови. Блокнот отца.

Лира открыла его на первой странице, как делала каждый раз, когда чувствовала, что тьма подступает слишком близко. Почерк отца был узнаваемым – крупным, размашистым, с характерными завитушками на заглавных буквах. Она знала каждую строчку наизусть, но всё равно перечитывала.

*«Дневник мастера Элиана Векса. Год 1243-й от Основания Королевства.*

Если ты читаешь это, значит, дар передался дальше. Поздравляю и приношу соболезнования. Ты теперь умеешь делать вещи, которые живут. Это прекрасно. Это страшно. Это навсегда.

Мой отец, твой дед, говорил: «Вексы не создают механизмы. Мы рождаем их». Я смеялся над этим, пока не создал свои первые часы. Они тикали в такт моему сердцу. Когда я нервничал, они спешили. Когда я был счастлив, они играли мелодию, которую я не закладывал в механизм. Я испугался и разобрал их. Отец сказал: «Зря. Теперь они будут сниться тебе».

Они действительно снятся мне до сих пор».

Лира перевернула страницу. Дальше шли записи о первых самостоятельных работах отца, о его знакомстве с матерью, о том, как он сделал для неё брошь в виде стрекозы, крылья которой трепетали, когда она смеялась. Это был красивый жест. Лира знала, чем он закончился.

Она перелистнула ближе к концу, туда, где почерк становился неровным, торопливым, словно отец боялся не успеть.

«Я понял, как работает «искра». Мы не вкладываем душу в механизмы. Мы делимся ею. Частица нашего «я» остаётся в каждой вещи. Чем сложнее механизм, тем больше частица. Чем дольше вещь живёт, тем больше она забирает. Моя мать создала семь великих вещей. Она умерла в сорок три, пустая, как выжатый лимон. Её механизмы до сих пор стоят в музеях и дворцах, а её нет.

Я создал тридцать семь. Я чувствую, как меня размывает. Лира, если ты читаешь это – не повторяй. Не создавай слишком много. Не вкладывайся слишком сильно. И никогда, слышишь, никогда не делай вещь, которая сможет заменить человека. Это убьёт тебя».

Лира закрыла блокнот.

Тридцать семь механизмов создал отец. Она уже перевалила за двадцать пять, хотя была младше его на двадцать лет, когда он начал вести дневник. Двадцать пять живых вещей, разбросанных по королевству. Часы в доме герцога Аргента, которые показывают не время, а настроение владельца. Музыкальная шкатулка в храме Святой Семёрки, которая играет сама собой в дни больших праздников. Механический соловей у куртизанки Лилиан, который поёт только для тех, кто любит искренне.

И сегодняшняя шкатулка для герцогини де Монфор.

Двадцать шесть.

Лира посмотрела на свои руки. Длинные пальцы, вечно в масле и мелких царапинах, ногти обкусаны до мяса – дурная привычка, от которой она не могла избавиться. Когда-то эти же руки гладили волосы матери, пока та сидела у окна и смотрела на запад, откуда должен был вернуться муж.

Не вернулся.

– Мама, – тихо сказала Лира в пустоту мастерской. – Ты меня слышишь?

Лампа дрогнула – где-то на улице проехал тяжелый экипаж, сотрясая стены. Лира ждала, сама не зная чего. Ответа? Знака?

Отец пропал шесть лет назад. Ушёл в северные земли, к границе с Дикими Пустошами, где, по слухам, нашли древний артефакт, способный умножать магические способности. Он сказал, что это может помочь контролировать «искру». Сказал, что вернётся через месяц.

На шестой год его отсутствия королевский суд официально признал мастера Элиана Векса мёртвым. Мать к тому времени уже не вставала с постели.

– Он не умер, – прошептала Лира, хотя знала, что это неправда. Она чувствовала отца. Или, точнее, чувствовала его отсутствие. Связь, которая всегда была между ними – тонкая нить из общей крови и общей «искры» – оборвалась в тот день, когда он ушёл за горизонт. Сначала она просто истончалась, как нить, которую перетирают. А потом исчезла. Лира помнила этот момент: она сидела за верстаком, пыталась собрать простой механизм для кухонных часов, и вдруг что-то щёлкнуло у неё в груди. Не больно. Просто… пусто.

Она тогда уронила пинцет и долго смотрела в стену, не понимая, что именно изменилось. Поняла только через три дня, когда осознала, что перестала ждать.

Мать не переставала.

Лира встала, подошла к окну. Улица Мертвых Часовщиков тонула в сумерках. Где-то внизу хлопнула дверь таверны, послышалась пьяная песня. Обычный вечер в обычном квартале. И где-то там, за семью холмами, за рекой и королевским трактом, лежали Дикие Пустоши, где её отец, возможно, превратился в прах, а возможно – в нечто худшее.

Она вернулась к верстаку и села. Часы для купца ждали. Простая работа. Ничего сложного. Никакой души – просто механизм, который будет отсчитывать время, пока не сломается.

Но Лира знала, что не сможет сделать их «просто». Никогда не могла.

Она взяла в руки маленькую шестерню, самую обычную, из луженой бронзы, и поднесла к лампе. Свет скользнул по зубцам, и на мгновение Лире показалось, что металл блеснул не отражённым светом, а своим собственным – тёплым, живым, пульсирующим в такт её сердцу.

– Не сейчас, – прошептала она, откладывая шестерню. – Не сегодня.

Она встала, подошла к маленькому шкафчику в углу, где хранила самые ценные материалы. Открыла дверцу. На полках лежали куски меди и латуни, мотки тончайшей проволоки, коробочки с винтами и штифтами. Всё это было куплено на деньги, которые она заработала честным трудом.

На нижней полке стояла небольшая шкатулка, которую Лира сделала, когда ей было двенадцать. Сейчас она использовала её как копилку. Внутри лежали сбережения – достаточно, чтобы прожить полгода без заказов, если сильно экономить.

Лира открыла шкатулку. Механизм внутри тихо щёлкнул, и из неё полилась простая, незатейливая мелодия – та, которую она сочинила сама, когда была девочкой. Шкатулка играла всегда, когда её открывали. Это была единственная вещь, которую Лира сделала для себя.

Она высыпала монеты на ладонь, пересчитала. Семь золотых, сорок три серебряных и горсть меди. Герцогиня добавила к этому внушительный вес, и теперь можно было не брать новых заказов до конца лета.