Лика Сумеречная – Игрушки для тёмного властелина (страница 1)
Лика Сумеречная
Игрушки для тёмного властелина
Глава 1
Лира Векс ненавидела, когда заказчики плакали.
Не потому, что ей была чужда чужая боль. И не потому, что слезы портили полировку драгоценных пород дерева, которыми она отделывала свои шкатулки. Просто слёзы значили, что она сделала всё правильно. А значит, сейчас придется выслушивать благодарности, смотреть на влажные глаза и делать вид, что её не передергивает от каждого всхлипа.
Герцогиня Эстель де Монфор плакала.
Она стояла посреди гостиной своего особняка в Квартале Старых Фонтанов, прижимая к груди небольшой ларец из темного вяза, и слёзы катились по её идеально напудренным щекам, оставляя дорожки на румянах. Рядом, стараясь не дышать, замерла камеристка с расшитым платком наготове. Сама Лира стояла у окна, сложив руки в карманах рабочего фартука, и ждала, когда это закончится.
– Оно играет, – выдохнула герцогиня голосом, полным изумления. – Я думала… я боялась, что это просто легенда. Что механизм окажется обычной шкатулкой.
– Ничего обычного, ваша светлость, – тихо сказала Лира. – Я не делаю обычных вещей.
Это была не гордость. Простая констатация факта. Такая же, как то, что небо над столицей сегодня затянуто тучами, а на рыночной площади вздорожала медь. Лира Векс действительно не умела делать обычные вещи. Стоило её пальцам коснуться шестерни, пружины или рычага, как механизм начинал жить собственной жизнью. Эта способность, которую в семье называли «искрой», досталась ей от отца, а ему – от его матери, и никто из них так и не понял, была это магия, дар или проклятие.
Герцогиня наконец подняла глаза. В них всё ещё стояли слёзы, но уголки губ уже подрагивали в улыбке. Она была красива той тяжелой аристократической красотой, которая держится на корсетах, воспитании и многолетней привычке ничего не показывать. Сейчас эта привычка дала трещину.
– Я не верила, что такое возможно, – призналась она, бережно ставя шкатулку на столик из розового дерева. – Моя мать рассказывала о вашем деде, мадемуазель Векс. Говорила, что он создал для её матери музыкальную брошь, которая пела только тогда, когда та была по-настоящему влюблена.
– Мой дед был романтиком, – сухо заметила Лира. – Я – реалистка. Ваша шкатулка, ваша светлость, настроена на искреннюю радость. Не на любовь, не на грусть, не на облегчение. Только радость. Если механизм сыграл, значит, в этот самый миг вы были счастливы.
Герцогиня провела пальцем по резной крышке. Лира вырезала на ней сцену охоты – не парадную, не ту, что показывают на балах, а настоящую: с напряженными мышцами лошадей, с хищным изгибом спины пантеры, с охотником, замершим на миг перед броском. Она любила эту деталь. В ней была правда, которую заказчица вряд ли заметила бы, но которая делала вещь живой.
– Я и забыла, каково это, – тихо сказала герцогиня. – Быть счастливой. Просто… счастливой. Без оглядки, без «но». Моя внучка сегодня сказала первое слово. Я держала её на руках, и она посмотрела на меня и сказала: «Ба».
– Сердце тает, – вставила камеристка, наконец-то вручая платок.
– Сердце тает, – эхом повторила герцогиня, вытирая щеки. – Я не ожидала. После всего, что случилось в прошлом году, после смерти мужа… я думала, эта способность умерла во мне.
Лира кашлянула. Ей было неловко. Не потому, что герцогиня делилась сокровенным – к этому она привыкла, люди всегда становились откровенными, когда их эмоции вытаскивали наружу её механизмы. Просто Лира не знала, что с этими откровениями делать. Она умела чинить часовые механизмы, собирать сложнейшие музыкальные машины и однажды даже починила автоматический фонтан в королевском саду, который не работал тридцать лет. Но разговоры о чувствах ставили её в тупик.
– Механизм требует настройки раз в полгода, – сказала она, переходя на деловой тон. – Если мелодия начнет фальшивить или шкатулка перестанет открываться, пришлите за мной. Но предупреждаю: если вы попытаетесь открыть её силой или впустите внутрь чужую магию, пружины лопнут, и восстановлению артефакт не подлежит.
– Артефакт, – повторила герцогиня с улыбкой. – Вы называете это артефактом. А для меня это… память. Доказательство того, что я еще жива.
Она достала из рукава увесистый кошель и протянула Лире. Та взяла, не пересчитывая. Герцогиня де Монфор славилась щедростью, но ещё больше – репутацией. Если плата не удовлетворит Лиру, она скажет. Аристократы редко обманывали её – слишком боялись, что в следующий раз она откажется работать с ними.
– Мадемуазель Векс, – герцогиня сделала шаг вперед и вдруг взяла Лиру за руки. – Я знаю, что говорят о вашей семье. Я знаю о проклятии. Но то, что вы сделали для меня… я буду молиться, чтобы ваш дар приносил вам только радость.
– Спасибо, ваша светлость, – Лира мягко, но твердо высвободила руки. – Берегите шкатулку.
Она вышла из гостиной быстрее, чем того требовали приличия. Прошла по коридору, мимо портретов предков герцогини, смотревших на неё с высокомерным удивлением – как статуя смотрит на муравья, про которого знает, что тот вот-вот раздавит. Лакеи провожали её настороженными взглядами. В доме де Монфор знали, кто такая Лира Векс. Знали и боялись. Не её саму – её дара. Способности делать вещи, которые чувствуют.
На улице её встретил холодный ветер, несущий запах мокрого камня и дешевой жареной рыбы с ближайшего рынка. Лира глубоко вдохнула, и напряжение, сковавшее плечи, начало отпускать. Она ненавидела богатые дома. Слишком много притворства, слишком много лжи, которую её механизмы сдирали, как позолоту с дешевого металла.
Город жил своей обычной жизнью. Экипажи грохотали по булыжной мостовой, торговцы зазывали покупателей, где-то в переулке ругались на чем свет стоит, а над всем этим возвышались шпили Королевского Дворца, утыканные флагами с золотым львом. Столица королевства Валдис жила, не зная, что Лира Векс только что создала очередное чудо, которое через сто лет выставят в музее или спрячут в фамильную сокровищницу, а через двести – будут гадать, как такая сложная работа могла быть выполнена без применения магии.
«Без применения магии» – это было любимое выражение заказчиков. Они почему-то считали, что если механизм не светится и не стреляет огненными шарами, значит, магии в нем нет. Лира знала, что это не так. Магия была в каждой шестерне, в каждой пружине, в том неуловимом «почти живом» движении, которое она умела придавать мертвым вещам. Просто эта магия была не их, а её. И за это её тоже боялись.
Она свернула в переулок, где её уже ждал Финн – старый, вечно пьяный алхимик, который считал себя её единственным другом, потому что не боялся её дара. Финн сидел на ступенях заброшенной лавки, грея руки о кружку с чем-то дымящимся, и, увидев её, радостно оскалился в беззубой улыбке.
– Жива? – спросил он. – А то я слышал, герцогиня вчера три часа рыдала, когда шкатулка заиграла. Думал, пришибут тебя за порчу ценного имущества.
– Она рыдала от счастья, – Лира опустилась рядом, не глядя на грязь на ступенях. – Я сделала всё, как она просила. Механизм откалиброван на искреннюю радость. Если герцогиня плакала, значит, это были слёзы счастья.
– Счастья? – Финн хмыкнул и протянул ей кружку. – Держи. Зелье от простуды. Весьма сносное, если не нюхать.
Лира сделала глоток и поморщилась. В отваре было слишком много травяной горечи и слишком мало меда, но тепло разлилось по груди, и она не стала жаловаться.
– Она сказала, её внучка сказала первое слово, – добавила Лира, глядя на облако пара, вырывавшееся из кружки. – Шкатулка уловила этот момент.
– Твои шкатулки всегда улавливают то, что нужно, – Финн посмотрел на неё внимательно, и его вечно пьяные глаза вдруг стали острыми, как лезвие. – А ты сама, девочка? Ты помнишь, когда была счастлива?
Лира не ответила. Она смотрела на кончик своего сапога, который начинал расползаться по шву, и думала о том, что в мастерской её ждет новая работа – заказ от купца из Гильдии Шелка, который хотел музыкальные часы с кукушкой, вырезанной из слоновой кости. Простая работа. Почти скучная. Но она оплатит аренду мастерской еще на полгода.
– Я не помню, – наконец сказала она. – Но это не важно. Мне не нужна шкатулка, чтобы знать, счастлива я или нет. Я просто делаю свою работу.
– Просто работу, – эхом повторил Финн, покачивая головой. – Ты, девочка, делаешь то, что не умеет никто в королевстве. А может, и в соседних тоже. Ты вкладываешь в железо душу. Это не работа. Это…
Он не договорил. С площади донесся звон колокола – четыре удара, означавшие, что до вечернего закрытия ворот осталось два часа. Лира поднялась, отряхнула юбки.
– Мне пора, – сказала она. – Спасибо за зелье.
– Лира. – Финн поймал её за рукав. – Будь осторожна. Я слышал, в городе спрашивают про тебя. Странные люди. Не из гильдии, не из аристократов. Спрашивают, где найти мастера, который делает живые вещи.
– Я всегда нахожусь в мастерской, – пожала плечами Лира. – Меня легко найти.
– В том-то и дело, – тихо сказал Финн, и его голос вдруг стал серьезным, без обычной пьяной хрипотцы. – Слишком легко. Будь осторожна, девочка. Не все, кто ищет тебя, хотят просто купить шкатулку.
Лира кивнула и пошла прочь, сунув руки в карманы. В кошеле на поясе приятно звенели монеты герцогини. В мастерской ждала работа. А впереди был обычный вечер, который она проведет за верстаком, под звук дождя, барабанящего по крыше, и мерный стук шестерен, отмеряющих время.