Лика Сумеречная – Игрушки для тёмного властелина (страница 15)

Он подошёл к окну, и Кай увидел, как отражение синих огней замка играет на его лице, делая его ещё более чужим, ещё более нечеловеческим.

– Она приедет завтра, – сказал Астарион, глядя на звёзды. – И она сделает выбор. Остаться здесь, где её талант будет расти, где она сможет создавать вещи, которые изменят этот мир. Или вернуться в свою мастерскую, где она будет делать шкатулки для сентиментальных аристократок, пока её искра не угаснет окончательно.

– А если она выберет второе? – спросил Кай, хотя знал ответ.

Астарион повернулся к нему, и улыбка на его губах стала холодной, как сталь.

– Она не выберет, – сказал он. – Я не оставлю ей выбора.

Он вышел из зала, и дракончик на его плече открыл глаза. Он смотрел на Кая, и в его взгляде было что-то, отчего у старого слуги замерло сердце.

Это был взгляд того, кто всё помнит. И кто ждёт.

Астарион шёл по коридорам замка, и дракончик на его плече тихо мурлыкал. Он чувствовал связь – ту самую, что тянулась от механизма к его создателю, тонкая, как паутина, но прочная, как сталь. Она пульсировала в такт сердцу женщины, которая сейчас, наверное, сидела в своей мастерской и смотрела на звёзды, думая о том, что она отдала.

– Ты скучаешь по ней, – сказал Астарион, не оборачиваясь к дракончику. – Это естественно. Она твоя мать. В каком-то смысле.

Дракончик издал тихий, печальный звон.

– Но ты привыкнешь. – Астарион остановился у двери, за которой была комната мальчика. – И она привыкнет. Мы все привыкнем.

Он открыл дверь.

В комнате было темно. Шторы задернуты, лампы не горят. Только лунный свет пробивается сквозь щель, освещая фигуру мальчика, сидящего на подоконнике.

Он был худым, слишком худым для своего возраста. Волосы – пепельные, почти белые – падали на плечи, закрывая лицо. Он смотрел на север, туда, где за горизонтом лежали Дикие Пустоши, и не двигался.

– Дамиан, – сказал Астарион.

Мальчик не ответил. Он никогда не отвечал. Не разговаривал ни с ним, ни со слугами, ни с теми немногими учителями, которые пытались его чему-то научить. Он просто сидел и смотрел на север, где погиб его отец.

– Я принёс тебе подарок, – сказал Астарион, делая шаг в комнату. – Не обычный. Такого у тебя ещё не было.

Он подошёл к мальчику и протянул руку. Дракончик на его плече расправил крылья, издал тихий, нежный звон и перелетел на подоконник, прямо перед лицом Дамиана.

Мальчик не пошевелился. Не поднял головы. Его глаза – тёмные, пустые, невидящие – смотрели сквозь дракончика, сквозь стену, сквозь саму тьму.

– Он живой, – сказал Астарион. – Настоящий. Он чувствует. Он помнит. Он будет заботиться о тебе.

Дракончик сделал шаг вперёд, коснулся холодной руки мальчика своим тёплым носом и издал звук – низкий, урчащий, успокаивающий. Тот самый, которым Лира успокаивала его, когда он боялся.

И случилось чудо.

Дамиан опустил взгляд.

Он смотрел на дракончика – впервые за три года, с тех пор как перестал смотреть на что-либо, – и в его тёмных глазах появился свет. Слабый, едва заметный, но живой.

– Его зовут… – начал было Астарион, но осекся.

У дракончика не было имени. Лира не дала ему имени. Или дала, но оставила при себе, в своей «искре», в той части души, которую вложила в механизм.

– Его зовут Искра, – сказал Астарион, и дракончик на мгновение замер, словно узнавая слово. – Его зовут Искра. И он твой.

Дамиан медленно, очень медленно протянул руку. Его пальцы – тонкие, бледные, почти прозрачные – коснулись золотистой чешуи.

Искра издал радостный звон и взлетел, описывая круги под потолком, сверкая в лунном свете. Он был прекрасен. Он был жив. Он был чудом, которое женщина в далёкой мастерской создала из металла и своей души.

Дамиан смотрел на него, и впервые за три года уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

Астарион стоял в дверях, глядя на племянника, и в его глазах горел тот же огонь, что и в глазах дракончика.

– Она превзошла ожидания, – прошептал он. – Она сделала больше, чем я просил.

Он закрыл дверь, оставляя мальчика наедине с его новой игрушкой, и пошёл по коридору, чувствуя, как в его груди, там, где давно уже ничего не было, начинает биться что-то новое.

Не надежда. Не радость. Что-то более древнее, более опасное.

Интерес.

– Завтра, – сказал он пустоте. – Завтра она придёт.

И тьма замка Торн ответила ему тишиной, в которой билось два сердца: одно – живое, усталое, проклятое, и второе – механическое, созданное из металла и любви, но такое же настоящее.

___

Лира спала без сновидений.

Это был тот глубокий, беспамятный сон, который приходит после полного истощения, когда тело отключается, чтобы не рассыпаться на части. Она лежала на кровати, не раздеваясь, и её рука всё ещё была вытянута к тому месту на верстаке, где вчера сидел дракончик. Метка на запястье потускнела до едва заметного сияния, и только изредка, когда билось сердце Искры где-то далеко на севере, она вспыхивала золотом на мгновение, чтобы снова погаснуть.

Тишину разорвал грохот.

Лира вскочила с кровати, не понимая, где находится. Сердце колотилось где-то в горле, голова кружилась, а в ушах стоял звон – тот самый, который всегда появлялся, когда связь с дракончиком становилась особенно сильной. Но это был не звон. Это был стук. Нет – удары. Кто-то выбивал дверь внизу.

– Мастер Векс! – Голос был грубым, чужим, не похожим ни на Посыльного, ни на Финна. – Именем короля, откройте!

Лира спрыгнула с кровати, нашаривая ногами сапоги. В голове метались обрывки мыслей: кто это, почему ночью, что случилось. Внизу трещало дерево – дверь не выдерживала.

– Именем короля! – повторил голос, и в нём уже не было требования – была угроза.

Лира схватила с верстака молоток – единственное, что попалось под руку – и замерла. В дверь мастерской, на втором этаже, заколотили кулаками. Не выбивали – просто стучали, но так, что стены дрожали.

– Я открываю! – крикнула Лира, чтобы они не сломали дверь. – Дайте накинуть плащ!

Она лихорадочно набросила на плечи старый плащ, сунула в карман отвёртку – на всякий случай – и подошла к двери. Рука дрожала, когда она отодвигала засов.

За дверью стояли пятеро.

Они были в форме королевской стражи – чёрные мундиры с серебряным львом на груди, тяжёлые плащи, мечи на поясах. Но Лира сразу поняла, что это не обычная стража. Слишком уверенные лица, слишком дорогие доспехи, слишком спокойные глаза. Элита. Те, кто охранял сам дворец. Те, кто не выезжал в ночные патрули на улицу Мертвых Часовщиков.

– Лира Векс? – спросил тот, что стоял впереди. Высокий, плечистый, с лицом, высеченным из камня.

– Я.

– Вы арестованы.

Лира не успела ответить. Не успела спросить, в чём обвинение, не успела сказать, что это ошибка. Двое стражников схватили её за руки, заломили их за спину, и холодная сталь наручников сомкнулась на запястьях.

Метка под рукавом вспыхнула – ярко, болезненно, словно протестуя. Лира вскрикнула, но не от боли. От ужаса. Наручники были не простыми. На них была магия – холодная, давящая, она вливалась в её тело, заставляя «искру» сжиматься, прятаться, умирать.

– Что вы делаете? – прошептала она. – За что?

Командир – тот, с каменным лицом – достал из-за пазухи сложенный лист бумаги и развернул его перед её глазами. Лира увидела королевскую печать, чёткие строчки официального документа и своё имя, написанное крупными буквами.

– Лира Векс, обвиняется в государственной измене, шпионаже в пользу королевства Аштар и передаче секретных сведений о состоянии обороны столицы. – Он читал ровным, бездушным голосом, словно зачитывал меню в таверне. – На основании полученных улик и свидетельских показаний вы подлежите немедленному аресту и заключению в казематы королевской тюрьмы до суда.

– Это ложь! – Лира дёрнулась, но стражники держали крепко. – Я никому ничего не передавала! Я делаю шкатулки! Часы! Я…

– У нас есть доказательства, – перебил командир, складывая бумагу. – В вашей мастерской обнаружены чертежи укреплений столицы и схема расположения королевской гвардии. Подписанные вашей рукой.

Лира замерла.

– Никаких чертежей у меня нет. Я не рисую укреплений. Я даже не знаю, где они находятся.

– Обнаружены, – повторил командир. – Мои люди уже обыскивают мастерскую. Если вы невиновны, суд это установит.

– Какой суд? – Лира смотрела на него, и в глазах её был ужас не перед арестом, а перед пониманием. – Это подстава. Вы подбросили чертежи.

– Вы имеете право хранить молчание, – сказал командир, и его лицо ничего не выражало. – Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас.