Лика Сумеречная – Игрушки для тёмного властелина (страница 11)

Лира подошла к окну, осторожно отодвинула штору. Туман не рассеялся. И в его глубине, там, где начиналась улица, она увидела тени. Они стояли неподвижно, глядя на её окно.

– Слежка, – прошептала она. – Они будут следить.

Она закрыла штору, подошла к верстаку и села. Руки дрожали. Она положила молоток, взяла в руки дракончика и прижала к груди.

– Что же я впуталась? – спросила она у него. – Кто эти люди? Кто этот Тёмный Властелин? И почему они все хотят заполучить тебя?

Дракончик не ответил. Он только мурлыкал – тихо, успокаивающе, – и его тепло разливалось по её груди, прогоняя страх.

Лира сидела так долго, глядя на чертежи, на инструменты, на дневник отца, оставленный открытым на странице о защитных механизмах. Она думала о том, что сказал голос из тумана: «Он платит только тем, кто ему служит. А те, кто ему служат, не получают платы. Они получают клетку».

– Может, они правы, – прошептала она. – Может, я действительно строю себе клетку.

Но потом посмотрела на дракончика, на его золотые глаза, на его маленькое, живое, горячее тело, и поняла, что уже не имеет значения. Она создала его. Он был частью её. И она не могла позволить ни Тёмному Властелину, ни тем, кто прятался в тумане, использовать его в своих целях.

– Я найду способ, – сказала она. – Я найду способ защитить тебя. И себя.

Она взяла чистый лист и начала рисовать. Не чертёж механизма – план. План того, что она сделает, когда игрушка будет готова. Как она получит информацию об отце. Как она сбежит, если понадобится. Как она уничтожит дракончика, если он попадёт не в те руки.

Она рисовала и чувствовала, как внутри неё растёт не страх, а что-то другое. Решимость. Холодная, твёрдая, как мифрил.

За окном туман стоял неподвижно, и тени в нём не двигались.

А на её запястье синяя метка пульсировала в такт сердцу дракончика.

___

На седьмой день туман рассеялся так же внезапно, как и появился.

Лира проснулась от того, что в мастерскую ворвался солнечный свет – яркий, золотистый, почти ослепительный после дней, проведённых в молочной полутьме. Она открыла глаза и увидела, что шторы раздвинуты – дракончик, видимо, справился с ними своими коготками, – а за окном сияло чистое небо, по которому плыли редкие облака.

Город ожил. Где-то внизу кричали торговцы, грохотали экипажи, переругивались соседи. Обычный день в обычном квартале. Словно вчерашнего тумана, теней и голосов, скребущихся в стены, никогда не было.

Но Лира знала, что было. Брошь на вороте платья всё ещё висела, хотя кристалл в ней потускнел и больше не светился. Дракончик, свернувшийся клубочком на подушке рядом с её кроватью, спал тревожным сном, его лапки дёргались, словно он видел что-то беспокойное.

– День седьмой, – сказала Лира, подходя к стене, где висел календарь. – Осталась неделя.

Она заварила травяной чай, съела кусок хлеба с сыром и села за верстак. Работа над дракончиком была почти закончена. Оставалось настроить механизм голоса – он должен был издавать не просто звуки, а различать интонации, реагировать на тон, понимать, когда ребёнок зовёт его, а когда просто шумит. И ещё – функция «сна». Её нужно было откалибровать так, чтобы дракончик засыпал не только по команде, но и когда чувствовал, что владельцу нужно спокойствие.

– Ты будешь не просто игрушкой, – сказала Лира, поглаживая спящего дракончика. – Ты будешь другом. Тем, кого этот мальчик, возможно, никогда не имел.

Дракончик открыл один глаз, посмотрел на неё и снова закрыл.

Лира работала до полудня, пока в дверь не постучали. Она напряглась, но стук был знакомым – три коротких, потом пауза, потом ещё два. Сигнал, который они с Финном придумали много лет назад, когда ей казалось, что за ней следят кредиторы отца.

Она открыла дверь. На пороге стоял Финн, и выглядел он лучше, чем в прошлый раз – выбритый, в чистой рубахе, даже почти трезвый. В руках он держал небольшой узелок и две кружки.

– Привет, девочка, – сказал он, проходя внутрь без приглашения. – Я слышал, у тебя были гости.

– Ты про туман? – Лира закрыла дверь.

– Про туман, про голоса, про охрану, которая исчезла сегодня утром, как только рассеялась дымка. – Он поставил кружки на стол, развязал узелок и достал оттуда бутылку тёмного стекла и две вяленые рыбки. – Я думал, мы выпьем. За здоровье. И за прощание.

– За прощание? – Лира нахмурилась. – Я никуда не ухожу.

– Уходишь, девочка. – Финн разлил тёмную жидкость по кружкам. – Может, не сегодня, может, не завтра. Но ты уже уходишь. Я чувствую.

Они сели друг напротив друга, как делали сотни раз за эти годы – на старый сундук, стоящий у стены, потому что Финн считал, что за верстаком нельзя пить, даже травяной чай. «Уважение к инструменту», – говорил он. Лира не спорила.

– Ты знаешь, кто эти люди были? – спросила она, принимая кружку.

– В тумане? – Финн поморщился. – Знаю. И ты знаешь. Это конкуренты. Те, кто не хочет, чтобы Тёмный Властелин получил ещё один артефакт. Или, может быть, те, кто хочет получить его сам.

– Ты говорил, что он коллекционер. Что он собирает талантливых людей.

– И артефакты. – Финн отпил из кружки. – Но этот заказ… он особенный. Я провёл кое-какие расспросы. Осторожно, через старых знакомых. Знаешь, что мне сказали?

– Что?

– Что у Астариона Торна есть племянник. Мальчик лет десяти. Сын его младшего брата, того самого, которого Тёмный Властелин убил в гражданскую войну. – Финн посмотрел на Лиру поверх кружки. – Мальчик живёт в замке. Его никто никогда не видел. Говорят, он… не совсем нормальный. Что он не разговаривает. Что он не играет. Что он просто сидит у окна и смотрит на север, туда, где погиб его отец.

Лира слушала, и в груди у неё что-то сжималось. Она вспомнила мать, которая сидела у окна и смотрела на запад, туда, где пропал отец.

– Поэтому Торну нужна игрушка, – сказала она. – Не просто механизм. Живой. Который сможет заменить ему… что?

– Себя, – ответил Финн. – Он не может быть рядом с этим ребёнком. Не может смотреть ему в глаза. Не может говорить с ним. Он убил его отца. Каждое слово, которое он скажет мальчику, будет ложью. Каждый жест – предательством. Поэтому он хочет, чтобы вместо него это делала игрушка.

– Но игрушка не заменит человека.

– Твоя игрушка – заменит. – Финн поставил кружку и посмотрел на неё в упор. – Ты вложила в неё душу, Лира. Я чувствую. Даже отсюда чувствую. Она живая. По-настоящему. И когда Торн это поймёт…

– Что?

– Он не отпустит тебя. – Финн произнёс это спокойно, без драмы, просто констатируя факт. – Ты создала то, чего никто не создавал до тебя. Настоящую жизнь в механизме. Ты – единственная в королевстве, кто способен на такое. Может быть, в мире. И он не позволит этому дару пропасть. Или, что хуже, достаться кому-то другому.

Лира молчала. Она знала это. Знала с того момента, как дракончик открыл глаза и посмотрел на неё. Знала, когда метка на запястье засветилась золотым. Знала, что пересекла черту, за которой нет возврата.

– Что мне делать? – спросила она.

Финн помолчал. Потом полез за пазуху и достал маленький кожаный мешочек на шнурке. Протянул Лире.

– Это амулет, – сказал он. – На крайний случай. Сделал его сам. Давно, ещё когда работал при дворе. Думал, никогда не пригодится.

Лира взяла мешочек. Он был тёплым – словно его только что держали у сердца – и внутри что-то глухо стучало, как второе сердце.

– Что это?

– Открывай, – сказал Финн.

Лира развязала шнурок и высыпала содержимое на ладонь. Это был камень. Маленький, размером с ноготь, тёмно-серый, почти чёрный. Но когда она поднесла его к свету, внутри что-то блеснуло – тонкая золотая жила, извивающаяся, как змейка.

– Это «мёртвый камень», – сказал Финн. – Алхимики называют его «слеза Бездны». Он не проводит магию. Вообще. Никакую. Он её… гасит.

– Гасит?

– Если активировать его – а активируется он кровью, твоей кровью, никто другой не подойдёт – он создаст вокруг тебя поле, где не будет работать ни одно заклинание. Ни один артефакт. Ни одна клятва. Ни одна связь.

Лира посмотрела на своё запястье, где под рукавом скрывалась синяя метка.

– Он разорвёт клятву?

– Он заглушит её. Временно. На несколько часов, может быть, на день. Достаточно, чтобы ты смогла уйти. Достаточно, чтобы ты стала свободной.

– Ты говоришь, что я должна сбежать.

– Я говорю, что у тебя должен быть выбор. – Финн взял её руку и сжал. – Когда ты отдашь игрушку, Торн получит над тобой власть. Не только через клятву. Через неё тоже. Через эту маленькую металлическую душу, которую ты создала. Он сможет делать с тобой что захочет. Ты станешь его.

– Ты уверен?

– Я видел это, Лира. Я работал при дворе, когда он только пришёл к власти. Я видел, что он делает с людьми, которые ему нужны. Он не ломает их. Он их… собирает. Как свои артефакты. Ставит на полку. И они стоят, пока он не решит, что они больше не нужны.

Лира смотрела на камень в своей ладони. Он был холодным, тяжёлым, и золотая жила внутри него пульсировала в такт её сердцу.

– Почему ты не использовал его сам? – спросила она. – Когда работал на него?

Финн усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, сколько Лира не видела у него за все годы.

– Я не был ему нужен, девочка. Я был просто алхимиком, который умел варить снотворное и красить ткани. Не таким, как ты. Не таким, как твой отец. – Он отпустил её руку и откинулся на стену. – Твой отец… он тоже получил заказ от Торна. Знаешь?