Лика Семенова – Мама для Пиявки, или Дракона в мужья не предлагать (страница 82)

А потом пусть катятся к Бушараду, чтобы больше никогда в жизни не ступать в ворота этого дворца. Никогда в жизни!

Свита осталась за оградой, на территорию зашли лишь Дориан и заклинатели в алых плащах. Гриб как-то говорил, что если плащи алые, значит, колдуны направляются исполнять приговор. Когда все заканчивается — плащи становятся серыми. Сейчас на фоне нетронутой снежной белизны эти плащи казались зловещими кровавыми пятнами.

Я не смогла стоять в стороне. Подобрала юбки и пошла сквозь толпу. Люди тут же расступались и кланялись, едва узнавали меня. Гвардейцы беспрепятственно пропустили, и я направилась к Дориану, стоящему у Траурной башни. Заклинатели уже скрылись внутри, и меня буквально колотило от страха за Пиявку. Что они там будут с ней делать? Великий, пусть это скорее закончится!

Я подошла неслышно. Вопреки всем правилам и этикетам взяла его за руку. Дориан сжал в ответ и тут же притянул меня к себе, стиснул, уткнулся носом в мою макушку. Он был горячий, как разогретая печь. Тяжело дышал, а его сердце билось аномально громко и быстро.

Я подняла голову:

— Все кончилось? Правда?

— Правда.

ЕГО горячее дыхание на морозе превращалось в густые клубы пара. Я молчала.

Положила голову ему на грудь и сосредоточенно смотрела на окованную дверь башни. Нас видели из-за ограды. Но если это не заботило Дориана, почему должно заботить меня? Кажется, в этом дворце очень многое изменилось.

Когда дверь покачнулась, я порывисто отстранилась. Один за другим показались четыре заклинателя. Их плащи с надвинутыми на лица капюшонами впрямь стали серыми. Сердце сжалось от страха увидеть Пиявку. Увидеть, что она изменилась.

Может, заболела, или... В голове в одно мгновение проносилась масса глупых домыслов, и в груди закололо. Почему она не выходит?

Заклинатели поклонились Дориану, и молча направились прочь. И будто стало легче дышать. Мы остались одни. Стояли ледяными статуями, не в силах шевельнуться.

Наконец, послышались легкие осторожные шажки, и на пороге башни показалась Пиявка. В шапочке, в плаще на рыжем лисьем меху. В обнимку с потасканной грязной уродиной-Розалиной. И сердце оборвалось. Я никогда не видела ее такой. Чтобы мордашка побледнела, огромные глаза потухли. Она смотрела на нас непонимающим взглядом, будто не узнавала. Ладно, она не узнавала меня, но родного отца она должна вспомнить! Миленькая, очнись, ради всего святого!

Я не смогла сдержать слез, это было невыносимо. Они беззвучно катились по щекам, и мокрую кожу тут же драло морозом. Проклятые! Что они сделали с нашей Пиявкой?

Вдруг она подалась вперед, раскинула руки и побежала ко мне:

— Мамочка, почему ты плачешь?

И я заревела так, что ослепла от слез. Рухнула в снег прижала ее к себе и не могла выдавить ни слова.

— Мамочка, не плачь — Пиявка чмокнула меня в щеку.

— Я не плачу, детка. Видишь, — я старалась наспех утереть слезы муфтой, —видишь, я не плачу. Просто я так рада... Так рада, что ты снова с нами!

Я покрывала ее щеки поцелуями, обнимала. Да, я стала настоящей рохлей —только и делаю, что рыдаю.. Настоящая кумушка... Вдруг замерла, будто опомнилась. Опустила руки. С опаской посмотрела на Дориана. Великий! Она должна была подбежать к нему. Это он — отец. Это неправильно... Но я не увидела в его счастливом лице ни крупицы возмущения. Он просто опустился прямо в снег рядом со мной и, наконец, обнял дочь, целовал ее порозовевшие щеки. А Пиявка обхватила за шею нас обоих, стиснула ручонки, будто пыталась задушить, и целовала по очереди, заливаясь звонким смехом. Будто не было этих проклятых месяцев заточения. Потом отлипла, с невероятным проворством слепила снежок и бросила в отца. Он, недолго думая, ответил тем же, а я впервые увидела, как Дориан заливисто смеется. Так, как смеется совершенно счастливый человек.

И внутри все сжалось. Через день, два, через неделю... Мне придется сказать правду, как бы я не оттягивала. Как сказать Пиявке, что я больше не могу быть ей мамой? Великий! Как такое сказать? Я уже не представляла свою жизнь без нее.

Без них обоих.

Дориан помрачнел, пристально посмотрел на меня.

— Розалина? Что с тобой?

Хотелось бежать прочь, выплакаться где-нибудь в темном углу. Чтобы никто не видел. Я покачала головой, выдавила улыбку:

— Ничего. Все хорошо. Я просто слишком разволновалась. Все хорошо.

Кому я врала... Кажется, Дориан видел меня насквозь. Даже Пиявка, почуяв неладное, перестала хохотать и отшвырнула слепленный снежок.

Дориан посмотрел на нее

— Дочь, иди сюда. Ты ведь знаешь, что делать?

Пиявка шкодно улыбнулась. Плюхнулась в снег и принялась ластиться ко мне.

Влезла мне под плащ, обхватила ручонками. Она тоже была горячей. Не такой, как отец, но от нее исходило приятное нежное тепло. Особенно пекли ладошки на спине. И у меня снова мучительно сжалось сердце. Что я буду делать? Пиявка, наконец, отлипла, подобрала Розалину и самозабвенно что-то чертила в снегу башмаком, мурлыча под нос.

Дориан помрачнел, поджал губы.

— Надеюсь, хотя бы сейчас это будет что-то приличное. Без всяких животных и насекомых. Чтобы не пришлось краснеть.

Я снедоумением посмотрела на него:

— Что?

— Надеюсь, на этот раз имя у нашей дочери будет пристойным.

Я все равно ничего не понимала. Даже зашумело в ушах. Я замотала головой:

— Я не понимаю.

Дориан ухватил меня за подбородок и заглянул в лицо:

— Дай, наконец, нашей дочери имя, которое не стыдно будет записать в хрониках.

Ну же, драгоценная моя!

Я показалась сама себе беспросветно глупой. Но просто боялась поверить.

Наконец, пробормотала:

— Пиявка снова поставила метку?

Дориан картинно закатил глаза:

— Наконец-то, догадливая моя! Или ты думала, что мы тебя отпустим?

Мне захотелось смеяться, и я зажала рот ладонью, стараясь совладать с собой.

Глубоко вдохнула морозный воздух.

— Но я совсем ничего не почувствовала.

Дориан кивнул.

— Без постороннего воздействия у Пиявки сила, соответствующая ее возрасту.

— Значит, ты знал, что метки больше нет?

— Конечно. Дракон тогда чувствовал, что ты собираешься сделать. И стал уязвимее. А я не мог позволить, чтобы ты подвергла себя такой пытке. Я сумел подчинить дракона и сам разорвал связь. Лишь бы ты не мучила себя. Без твоей решимости я бы не смог. Теперь я полностью его контролирую и не нуждаюсь даже в знаках огня. Тогда, на процессе, ты не смогла прочесть скрытые записи в книге, потому что утратила метку.

— А что с Гаэлем?

Дориан помедлил. Вздохнул.

— Его отправили в королевскую тюрьму. Всю свою жизнь он проведет в такой же башне без контакта с внешним миром.

Я бездумно кивала, снова находясь в какой-то прострации. Неужели теперь все будет хорошо? Я очень боялась, что как только я почувствую себя совершенно счастливой, демон Бушарад снова подсунет какую-нибудь дрянь.

Я растерянно смотрела на Пиявку, как она возит по снегу свою куклу. И внутри заскребся один вопрос. Наверное, нужно было бы сдержаться, но я не смогла.

— Дориан, а ты любил Пиявкину маму?

Он отвел глаза, долго молчал. Наконец, покачал головой:

— Нет. Я желал ее, как любой дракон, почуявший пару. Тогда мне было этого вполне достаточно. Но сейчас я ясно понимаю, что не любил ее. Я люблю только тебя. Но я очень благодарен ей за дочь.

Я кивнула. Не хотела больше затрагивать эту тему. Я давно знала, что эта женщина умерла от болезни, когда Пиявке едва исполнилось полгода. И совершенно не хотела ревновать Дориана к прошлому. Прошлое — это прошлое. В нем не было меня. Мое место в настоящем. И в будущем.

Я взяла его за руку;

— Можно, я нареку Пиявку именем моей мамы?

Он кивнул.