Лика Семенова – Мама для Пиявки, или Дракона в мужья не предлагать (страница 75)

Я не изменю решение. — Он выискал кого-то глазами и направился к выходу: —Немедля выслать гонца.

72.

Здесь не было видно смены дня и ночи, поэтому я не могла судить, сколько времени прошло. Ко мне снова вернулась способность говорить, но разговаривать было не с кем. Приказ Дориана выполнялся неукоснительно. За двумя рядами решеток я видела лишь его личную охрану и никого больше. Я много раз умоляла передать, что хочу видеть его, что это очень важно, но меня будто не слышали.

Разве что проклятый Гаэль спускался сюда несколько раз и беседовал с твардейцами. Но приблизиться ему не позволяли. До меня лишь долетали обрывки ничего не значащего разговора у лестницы. Коршун делал вид, что интересуется моим самочувствием. И тем, не происходило ли чего подозрительного... Ничего, разумеется, не происходило, и его неизменно выставляли ни с чем. Но приходил он, конечно же, не для этого... Такая настойчивость не обещала ничего хорошего.

Чего еще ждать? Яда?

Но и здесь, казалось, Дориан предусмотрел все. Еда была отменной и поставлялась все с той же дворцовой кухни. Я даже готова была поклясться, что несколько раз слышала вдалеке нарочито громкий голос Герады. Это радовало: значит, она не пострадала и, похоже, пыталась дать мне это понять. Крошёчная мелочь, но как она была важна сейчас. Кажется, Герада оказалась единственной кто не отвернулся от меня. И каждый раз, когда приносили подносы из кухни, я неизменно наблюдала, как один из гвардейцев проверял каждое блюдо на яды тыча длинным блестящим щупом. Дориану так важно, чтобы я дожила до публичного линчевания королевским судом? Великий! Из-за простого побега? Но чуйка подсказывала, что все далеко не так просто. Гаэль и Гриб подставили меня?

Евнух знает больше, чем нужно — уже даже этого достаточно. Почему я не уничтожила записи из травника? Это писано моей рукой, и даже Дориан знает мои каракули... Если их нашли, мне не оправдаться.

От этой мысли меня пробил озноб. Судя по всему, меня обвинят в трансформациях Пиявки. Или попытке отравить. Конкретная формулировка уже не слишком имела значение. Вот почему Дориан не хочет даже смотреть на меня. Он уверен, что я пыталась причинить вред его дочери. Великий! Но как он мог в такое поверить?

Как? Я скорее себе руку отрежу! Но он слишком изменился после пограничного состояния. Этого Дориана я совсем не знала.

Один из охранников принес мне стопку одежды и шкатулку с драгоценностями.

— Вы должны быть готовы через два часа, госпожа. Служанки не будет, вам придется справиться самой.

Я лишь кивнула — мне не впервой одеваться самостоятельно. Значит, скоро все закончится. Но я постараюсь докричаться до Дориана, чего бы это ни стоило. Если только он не заткнет мне рот. Кто знает, может, меня станут судить, как бессловесную. Не дав возможности оправдаться. От этой мысли я лишалась последних остатков самообладания, но у меня не было выбора. Я должна взять себя в руки.

Мне дали лучшую одежду. Платье из голубой переливчатой тафты, шитое серебром, плащ на сером куньем меху, золотой гарнитур с голубыми камнями, который Дориан подарил мне когда-то давно. Казалось, в прошлой жизни. Я не задавалась вопросом: зачем преступнице такая роскошь. Так впору рядиться триумфатору. Но дворец есть дворец. Я женщина из гарема, я не должна выглядеть жалкой. Это унизит его.

Меня несли в крытых носилках, окруженных плотным кольцом охраны. Я не пыталась даже смотреть сквозь резные ставни — это не имело никакого значения.

Носилки внесли в здание и позволили мне выйти. Провели широким пустым коридором и велели ждать у дверей. Один из гвардейцев скользнул за створу, вероятно для доклада. И спустя несколько мучительных минут я услышала:

— Введите обвиняемую.

Я глубоко вздохнула, выпрямилась, подняла голову. Да, мое положение — полная задница, как сказал бы папа. Но я не хотела выглядеть жалкой. Я ни в чем не виновата и не должна вести себя, как виновная. Не должна заикаться и валяться в ногах. Если суд искренне хочет услышать правду, он ее услышит. Если же нет... мне ничто не поможет. Я не хочу, чтобы Пиявка могла бы устыдиться, что выбрала себе такую мать. Даже если ей об этом никогда не расскажут. Я виновна лишь в том, что не сумела ее защитить. И не суду меня в этом обвинять.

Кто же знал, что нудные занятия по этикету пригодятся в такой ужасающий момент.

Я постаралась учесть все, чему меня учили. Осанку, взгляд, шаг положение рук.

Когда я вошла, шурша платьем, в огромном зале повисла удушающая тишина. Я сосредоточилась на шорохе ткани, смотрела перед собой, стараясь не озираться.

Размеренно шла к цели, которой было кресло с высокой спинкой. Я посмотрела прямо перед собой. За судейским столом сидели трое пожилых незнакомцев в черных расшитых мантиях. Вероятно, королевские судьи. Дориан расположился в кресле на отдельном возвышении, чуть правее. На несколько ступеней ниже восседал Гаэль.

Я поклонилась так, как полагалось. Сначала Дориану — низко и почтительно.

Потом Коршуну — лишь наклоном головы. Судей, которые были ниже по положению, приветствовала едва заметным кивком. Выпрямилась, ожидая распоряжений.

Старик, сидящий в центре судейского стола, подал голос:

— Льера, можете присесть.

В угу тут же заскрипели перьями сразу шесть писарей за конторками. Начали вести протоколы суда, чтобы не пропало ни единого слова.

Только опустившись на мягкую бархатную подушку, я поняла, что у меня буквально подкосились ноги от страха. Но никто не должен узнать об этом. Я села так, как учили. Поправив юбку и изящно сложив руки. Окинула зал открытым спокойным взглядом. И только Великий знал, чего мне это стоило.

Здесь было полно народу. Похоже, Дориан хотел предать этот суд как можно большей огласке. Чтобы каждая собака знала о тяжести моих грехов. В первых рядах по периметру сидели дворяне, которые явились, судя по всему, со всей округи. За ними жались дворцовые управляющие, начальники и евнухи, а у самых стен толкались слуги. Все хотели увидеть, как меня растерзают. Герада наверняка тоже была где-то здесь. Мне очень хотелось увидеть ее, но я запретила себе беспомощно шарить по толпе глазами. Нельзя, иначе раскисну. И тогда уже не смогу все это вынести.

Наконец, в толпе послышалось едва уловимое шипение — зрители начали переговариваться между собой. Разумеется, на мой счет. Лучше думать, что их здесь нет. От них ничего не зависит. Есть только Дориан, проклятый Гаэль и три сановных старика. Только они важны.

Судья снова заговорил:

— Льера, назовите свое имя при рождении.

Я старалась не облизывать губы — это выдает волнение.

— Мое имя Розалина Агро.

Снова заскрипели перья писарей.

— Ккакому сословию вы принадлежали от рождения, льера Розалина.

Я подняла голову:

— Простолюдинка. Из мещан.

По залу прокатил такой гул, будто пронесся огромный пчелиный рой. Слишком для многих мое откровение оказалось сюрпризом. Они даже не находили нужным сдерживаться, несмотря на присутствие Дориана. Но я не смотрела по сторонам.

Все время напоминала себе про сдержанность и осанку. Смотрела лишь на судей.

Старик тут же заколотил по столу резным молотком, призывая зрителей к тишине. И от каждого удара все переворачивалось внутри. Толпа тут же угомонилась.

— Где вы родились, льера Розалина?

— На юге, в Базене

— Кто ваш отец?

После моего очередного откровения зал вновь загудел еще яростнее прежнего. Но лгать было нельзя. Эта правда была прекрасно известна и Коршуну, и Дориану.

Меня бы тут же уличили во лжи. Это недопустимо. Малейшая ложь — и я погибла.

Когда шум улегся, судья перешел к самому главному:

— Льера Розалина, вы обвиняетесь в преступлении и предстали перед судом. Мое имя льер Тарлиг. Я представляю здесь верховный королевский суд его величества короля Гаэля ХМ! и наделен исключительными полномочиями. Обвинение выдвигает его высочество Олоронский принц Дориан | Ардар. Обвинителем от лица его высочества выступает досточтимый льер Гаэль Ардар, приходящийся его высочеству единокровным братом.

Все затихло до звенящей тишины. А у меня в груди все выстужало от ужаса. Этот мерзавец еще и смеет выступать обвинителем. Правду говорят: лучшая защита —нападение. Великий, мы слишком в неравном положении. По большому счету, мои слова против слов Гаэля. Безупречного и досточтимого льера Гаэля. Даже Дориан тогда сказал в тюрьме, что его репутация безупречна, а слово имеет вес.

Противостоять ему без помощи Дориана — все равно, что идти с соломинкой на медведя. Но я скажу все, чем бы это не грозило. Великий, умоляю лишь об одном — пусть мне позволят говорить. Пусть все услышат.

Я едва не вздрогнула, когда Тарлиг снова заговорил.

— Льера Розалина, известно ли вам, в чем вас обвиняют?

Сердце колотилось уже где-то в ушах, и я изо всех сил старалась держать себя в руках. Все потом, после. Не сейчас. Сейчас я должна все это выдержать.

Я кивнула:

— Я сбежала из дворца, но клянусь Великим, что это не так. Меня обманули.

Выгораживать Гриба и в мыслях не было. Жаль, что всего этого, скорее всего, будет мало.

Старик поджал губы, даже не пытаясь скрыть разочарование:

— Безусловно, побег тоже является преступлением, которое будет рассмотрено, но его тяжесть несоизмерима.

Я молчала.

— Льера Розалина, суд повторяет вопрос: известно ли вам, в чем вас обвиняют.