Лика Семенова – Мама для Пиявки, или Дракона в мужья не предлагать (страница 74)

— Приготовьте мне эту лошадь, опустите стремена. И найдите другую для этой

женщины. Я лично сопровожу ее в Олорон.

Тот поклонился

— Конечно, господин. Как прикажете.

«Этой женщины»... Великий! Он забыл меня? Или злится, что я срезала метку? Но я не видела в нем признаков ярости. Ни малейшей крупицы, ни проблеска. Тогда что происходит? Неужели он, правда, меня забыл?

Я подалась вперед.

71.

Дорога оказалась настоящим кошмаром. И дело было вовсе не в физических мучениях. Плевать на усталость, разбитое тело, затекшие руки. Мое сердцеистекало кровью. Я отказывалась верить в происходящее. Все надеялась, что еще немного и Дориан, наконец, придет в себя, очнется. Но я просто тешила себя иллюзией.

Он не смотрел на меня. Не говорил со мной. Даже не позволил ехать рядом. Я плелась далеко позади, со всех сторон окруженная конными гвардейцами. Нас с Дорианом связывала лишь тонкая магическая веревка, которую я была не в силах ни сбросить, ни ослабить, ни порвать. Без воли Дориана я никуда не денусь, но он буквально демонстративно отгораживался от меня людьми, будто не хотел даже дышать со мной одним воздухом. Я бы сказала, что он возненавидел меня, но не чувствовала даже этого.

Я была ему безразлична.

Безразлична.

Когда онемение языка прошло, и я снова обрела возможность говорить, я пыталась подобраться поближе к Дориану. Я должна сказать хотя бы о Гаэле. О том, кем был Хвост. Это просто необходимо. Не для меня — для Пиявки. Для него самого. Он должен узнать, каков его брат. Но ничего не вышло. Он буквально чувствовал, что я пыталась пробить возникшую между нами стену, и противился этому. Не желал ни слышать меня, ни видеть. Тогда зачем он сопровождал меня лично? Неужели какой-то побег низверг меня до ранга самой страшной проклятой преступницы? Но ведь есть вещи куда серьезнее. Куда важнее этих глупых условностей! Великий, вразуми его! Умоляю!

Но чуда не произошло.

На редких привалах Дориан так же держался в отдалении, а я неизменно была окружена плотным кольцом охраны. Настолько плотным, что буквально задыхалась. О разговоре не могло быть и речи. От отчаяния я пробовала кричать.

Уже не имело значения, как именно я донесу правду, и сколько народу это услышит.

Главное, чтобы услышал он сам. Но едва я открыла рот, как почувствовала, что снова лишилась возможности говорить. Он не давал мне даже шанса оправдаться.

Дориан сошел с ума!

Мне оставалось лишь размышлять и наблюдать со стороны. Эмоции улеглись, притупились. Теперь я отчетливее осознавала свое положение. И то, что Коршун опередил меня... Это давало мерзавцу огромное преимущество: первая правда всегда выглядит убедительнее. А вторую — еще поди докажи. Когда Дориан пришел в себя, братец, разумеется, был во дворце. И ужон, конечно же, сумел преподнести всю эту историю нужной стороной. А Гриб наверняка подпевал. Проклятый евнух!

Великий, оставалось лишь догадываться, что они наплели обо мне! Ясно было только одно — ничего хорошего. Коршун сумел так заморочить Дориану голову, что тот даже не хотел смотреть на меня.

Когда меня везли по улицам Олорона, казалось, я схожу с ума. Дориан возглавлял процессию, восседая на Жемчужине, и буквально тащил меня на аркане, зажатую между гвардейцев. Мы двигались мучительно медленно, будто нарочно, чтобы каждый горожанин смог насладиться моим позором, рассмотреть меня, ужаснуться моему преступлению. Толпы народа стояли на всем протяжении нашего пути.

Сначала неизменно кланялись своему господину, едва он появлялся, а на меня смотрели с презрением. Самые смелые тыкали пальцем, женщины едва не плевали. Мне даже казалось, что если меня сейчас бросят на улицах одну — толпа меня просто растерзает. Но за что? За побег?

Всего лишь за побег?

Толпа гудела, но я не могла ничего разобрать. От напряжения. От топота копыт. От бряцания стали. От страха, который сковывал меня сейчас гораздо крепче магических пут. Над толпой зловещим тихим выдохом проносилось:

— Льера Розалина.

— Льера Розалина.

Они полоскали мое имя. Неужели Дориану и это было все равно? Почему он не боялся через меня собственного позора? Ведь я ему почти жена... А, впрочем, кто я теперь? Я избавилась от метки и больше уже не могла ни на что претендовать. Я всего лишь нищая простолюдинка. Я не имею права быть женой. Не имею права быть наложницей. Разве что самой грязной прислугой. Но даже для этого у меня не было ни талантов, ни смирения. Я была никем.

Я смотрела в широкую спину дорогого человека, который стал совершенно чужим Казалось, что мир попросту рушится и вот-вот похоронит меня под обломками. Он отрекся от меня из-за клеветы. Забыл о своих признаниях. Но я не забуду, что пусть и очень недолго, но была счастлива во дворце. С ним и с моей Пиявкой. Счастлива, как никогда в жизни. Я бы не хотела это забыть. Но что будет дальше? Сердце сжимали самые дурные предчувствия.

Мы въехали в город в сумерках, но дворцовые ворота пересекали уже в темноте.

Огонь факелов болезненно бил по глазам. Я уже не смотрела по сторонам болталась в седле, уронив голову на грудь. Дыхание толпы вместе со зловещими шепотками осталось далеко за спиной. Над пустырем висела свежая морозная ночь, давила тишиной, а меня одолело чувство, что я не могу вдохнуть полной грудью. Хочу, но не могу. А за воротами собралась, казалось, вся дворцовая челядь.

Они приветствовали господина и откровенно глазели на меня. Радовало только одно — дворец снял невыносимый траур.

Знакомый запах я уловила сразу, едва открылись тюремные двери. Его не спутаешь ни с чем, у меня уже был шанс в этом убедиться. Но на этот раз моя тюрьма оказалась значительно комфортнее. Просторная, чистая и даже роскошная. Если бы не решетки и отсутствие какого бы то ни было окна, то это помещение было бы значительно уютнее жилища, в котором мы обитали с отцом. Кровать с балдахином, на которой лежала стопка чистой сменной одежды, мягкое кресло, столик. Под ногами вместо соломы толстые циновки и мягкий ковер. Имелась даже каменная печь, выпирающая у самой кровати разогретой задней стенкой. Доступ к огню и заслонкам оставался только у стражи. Несмотря ни на что, формально я все еще оставалась женщиной из гарема и могла рассчитывать на определенные привилегии. Даже в тюрьме. Но сейчас все это выглядело жестокой насмешкой. Я бы предпочла обойтись без иллюзий. Печь оказалась единственным, за что я была благодарна.

Сейчас я больше всего на свете хотела прижаться к этой печи, согреть ледяные пальцы. Но стояла, как вкопанная, наблюдая, как с лязгом закрываются два ряда решеток, разделяющих меня и Дориана. За его спиной собралась куча народу. Я узнала дворцового дознавателя льера Мадлока в треугольной шапке, различила, как за чужими спинами Гриб прячет свои маленькие шустрые глазки. Проклятый сукин сын. Ни за что не поверю, что ему хотя бы на крупицу неловко передо мной.

Коршун выполз из тени и встал подле своего брата. Как и полагается, на полшага позади. Сейчас он мог беспрепятственно смотреть на меня без опаски быть уличенным. Если бы взглядом можно было убить, я бы уже лежала бездыханной. С каким жаром этот мерзавец доделал бы то, с чем не справился Хвост... Сейчас он был бессилен, но я уже не могла поручиться, что доживу до утра. Если меня не казнят немедленно по приказу Дориана, то Гаэль сделает это сам. Тайком.

Хотелось закричать изо всех сил: «Прошу, обернисы Посмотри на виновника всех наших бед! На мерзавца, погубившего Пиявку» Но я не могла. Дориан лишил меня возможности говорить. Он уже обвинил меня, признал виновной. Он все уже решил.

Дело лишь в приговоре.

В порыве отчаяния я ухватилась за прутья, пыталась поймать его взгляд, шевелила губами в надежде, что он поймет сердцем. Но для меня у него больше не было сердца. И глаза оставались холодными, как два сапфира.

Я для него больше ничего не значила.

Дориан развернулся к остальным, и они склонили головы.

— Любая попытка общения с заключенной будет расценена как сочувствие преступнику и признана соучастием. Это касается всех. Охрана поручена моей личной гвардии.

Повисла мертвая тишина. Гаэль, наконец, осмелился подать голос:

— Будет ли для меня исключение, господин брат мой? Я желаю всем сердцем облегчить вашу ношу и внести посильный вклад, избавив вас от тягостных обязанностей. Как член семьи, я смиренно возьму на себя все досудебные мероприятия и буду держать перед вами отчет.

Дориан смерил его взглядом.

— Нет. Тяжесть преступления настолько велика, что я не дозволяю внутреннее расследование и приказываю немедленно послать за королевскими дознавателями и королевскими судьями. Дворец не станет вмешиваться в судейство.

От этого заявления по лицам присутствующих пробежала заметная нервная волна.

Даже Коршун показался не на шутку растерянным. Он склонил голову.

— Я не смею давать советы, господин брат мой, но... не угодно ли дождаться утра и обдумать это решение, как следует, взвесив все «за» и «против»? Дорога слишком утомила вас. Это дело касается репутации семьи, мы не имеем права на ошибку.

Это слишком серьезно.

Дориан кивнул.

— Ты прав. Это слишком серьезно. Я ценю твое усердие, брат мой. Твоя репутация безупречна, а суждения имеют вес. Но эту женщину будет судить королевский суд.