Лика Семенова – Мама для Пиявки, или Дракона в мужья не предлагать (страница 68)

На меня будто плеснули ледяной воды.

Девушки правы, мне ли не знать. У них, впрямь, не было выбора. Но меня не заставит надеть траур даже сам демон Бушарад. Еще не все потеряно. Это еще не конец. Дориан должен прийти в себя!

66.

Шли дни, но ничего не менялось. Ничего, кроме картины за окном. Здешняя осень удивила золотом и багрянцем. А я все время думала, как бы чудесно и гармонично выглядела моя Пиявка в ворохе желтой листвы... Это ее цвет. Самый солнечный.

Я не видела Пиявку уже почти три месяца. Никого даже не пускали в ту часть сада, где была проклятая Траурная башня. Я так надеялась, что знакомая мордашка хотя бы мелькнет в окне. Посмотреть издалека, не выдавая себя. Я пробралась туда однажды... но у этой тюрьмы не оказалось окон. Гриб, чтобы успокоить, пытался что-то объяснить мне про чары. Что внутри башни просторно и уютно, есть большие окна, за которыми всегда хорошая погода и прекрасный пейзаж. Оставалось только верить, чтобы не сойти с ума.

До окончания трехмесячного срока, отведенного Дориану, оставалось лишь пять дней. И надежда даже не утекала — она срывалась в пропасть бурным потоком водопада. Я не забывала о метке ни на мгновение, чувствовала ее и днем и ночью.

В последнее время я даже засыпала с трудом и просила у Гриба снотворное.

Значило ли это, что дракон утвердился окончательно и бесповоротно, не оставив Дориану даже крошечного шанса? Проклятый! Он погубил нас всех! Точнее, это я всех погубила. Я! Тем, что молчала о своих подозрениях, тем, что распалила дракона, сама того не понимая. Тем, что за все эти три месяца не сделала ничего, чтобы прекратить этот кошмар. Не сумела найти выход. Я чувствовала себя совершенно беспомощной, с каждым днем все сильнее погружалась в отчаяние. И слова, небрежно брошенные тогда драконом, навязчиво бились в голове.

«Срежь метку острым ножом, если сумеешь... И тогда, может быть, я тебя отпушу...»

С этой метки все началось. Может, с этой меткой все сможет закончиться? Может, если дракон больше не будет чувствовать эту связь, он ослабеет? Отпустит, наконец, Дориана? Если я стану никем?

Никем. Для них обоих. Пустым местом.

От этой мысли глаза защипало. Пустым местом... Но если это поможет Дориану вернуться, я готова стать никем. Никем для него, никем для моей Пиявки. Даже если они вообще забудут, кто я такая. Ведь я не имела никакого представления, что может случиться, если срезать метку. Это чары. Мне никто здесь не скажет, какую опасность это несет Впрочем... я отчаянно хотела верить словам дракона, цеплялась за них. Но не было никакой гарантии, что он не солгал. Он сказал: «Может быть...» Значит... может и не быть. Но не попробовать использовать единственную зацепку было бы трусостью и настоящей глупостью. Пять дней. Если я ничего не сделаю, я потеряю их обоих навсегда. И никогда не смогу себе этого простить. Если не ради тех, кого любишь, то для чего тогда вообще жить?

Метка была на спине, под лопаткой. Самостоятельно избавиться от нее я никак не могла. Но и поручать это придворным лекарям не было никакой возможности.

Никто не должен знать, даже Гриб. Теперь я ему совсем не доверяла. Хоть он и казался услужливым и понимающим, но плясал теперь под дудку Гаэля. Тут все плясали. Нельзя, чтобы Коршун пронюхал об этом. Он наверняка помешает Во всем дворце оставался лишь один человек, которому я могла довериться. Герада.

Она прекрасная кухарка, она умеет орудовать ножом.

Эта мысль придала решимости. Я направилась к конюшням, чтобы отыскать морозник. Но увиденное не обрадовало. Ночью бывали заморозки, и листья растения теперь повяли и стали коричневатыми. Я откопала корень. Тонкий, красно-бурый, но хотя бы не высохший. Даже из такого можно надавить немного сока. Но самое сложное было не в этом. Я страшно боялась, что Герада откажет.

Когда я закончила свой рассказ, Герада стояла, ни жива, ни мертва. Бледная, как полотно. Ее обычно налитые цветом губы буквально посинели. Кажется, она даже пошатывалась. Наконец, пробормотала:

— Госпожа, простите... Я не смогу.

— Почему?

Она нервно покачала головой.

— По живой плоти, госпожа. Да разве такое можно? Нет. Не смогу. Я же не палач!

Накажите, если хотите. Но рука не поднимется.

Я достала из шкафчика чашку с морозником.

— Вот, смотрите, что у меня есть. Я даже ничего не почувствую.

Герада с непониманием посмотрела на содержимое. Наконец, дрожащей рукой выудила корешок и инстинктивно понюхала.

— Что это, госпожа?

Я даже ободряюще улыбнулась.

— Морозник. Я сейчас надавлю из этих корней сока. Если им помазать, все онемеет. Я совсем ничего не почувствую. Хоть пополам режь. Проверенное средство!

Кажется, мой нездоровый энтузиазм ее немного успокоил, но Герада все равно сомневалась.

— Госпожа, а если это не поможет? Что тогда?

— Морозник?

Она покачала головой.

— Ваша жертва. Если его высочество все равно не вернется?

Я старалась казаться уверенной.

— Вернется. Я точно знаю. И вы не сомневайтесь.

— Откуда?

Я солгала.

— Его высочество сам говорил мне, как разорвать связь. В секрете, разумеется. Во дворце ведь даже думать о подобном — кощунство. Но он посчитал, что я должна это знать. Это доверие, Герада. Я не сомневаюсь, что все делаю правильно. Да, это крайняя мера. Но осталось всего пять дней, вы понимаете? Кроме меня никто не сможет его вернуть. Или вы хотите, чтобы здесь всем заправлял льер Гаэль?

Герада задумчиво покачала головой, прошептала.

— Льеру Гаэлю здесь точно не место.

Я кивнула.

— Это все понимают. Так поможете? Прошу вас.

Она кивнула в ответ.

— Если вы искренне в это верите, помогу, госпожа. Обещаю.

— Я верю. Дориан вернется, и все встанет на места. Вот увидите.

Герада отправилась на кухню за острым ножом для фигурной резки овощей, водкой и чистыми полотенцами, чтобы остановить кровь. А я опородилась расписной ширмой и взялась за морозник. Но корень почти не терся. Вместо ядреного сока из него выдавливались лишь жалкие крохи какого-то розового желе. Впрочем, на один раз этого должно было хватить.

Я понюхала — запах, кажется, был, как надо. Корень просто усох. Я по привычке обмакнула в сок палец. Едва-едва коснулась кончика языка — если тронуть сильно, может онеметь так, что не сможешь говорить. Зависит от зрелости.

Но сейчас ничего не происходило. Или почти ничего. Я даже растерла сок на языке, но онемение было почти незаметным. По хребту пробежали ледяные мурашки.

Вероятно, корень перезрел или перемерз. Искать в саду другой было бесполезно —результат будет таким же. Но Герада ни в коем случае не должна об этом знать.

Иначе откажется.

Я должна срезать метку, чего бы это ни стоило. Оставалось слишком мало времени.

Когда Герада вернулась с поклажей, я беспечно разлеглась на кровати, стараясь ничем не выдать свой панический страх. Великий! Это будет очень больно. Я даже тайком приготовила скрученный платок, чтобы зажать в зубах.

Герада щедро обработала все водкой, старательно намазала метку бесполезным соком морозника и замерла, не решаясь приступить. И с каждым мгновением промедления мое сердце сжималось в ожидании боли. Я не сдержалась:

— Режьте, Герада. Скорее. Я не боюсь.

67.

Герада медлила. По шороху ткани я поняла, что она опустила руки.

— Не могу, госпожа. Я боюсь навредить вам. Даже если вы стерпите... Что, если об этом станет известно? Что с вами тогда будет? Вдруг это погубит вас? Как мне тогда жить?

Я села на кровати, прикрылась простыней. Она выразилась очень... тактично.

Теперь и мой притворный энтузиазм бесследно улетучился. Лопнул, как мыльный пузырь.

— Вы боитесь, что станет известно о вашем участии? Вы правы. Совершенно правы. Я…

Я замолчала, опустив голову. Я паниковала и просто растеряла последние мозги. Отупела. Решила прыгнуть в пропасть и потащить Гераду за собой. Я не имела права просить о подобном. Она, действительно, может пострадать. Я просто не имела права.

Я облизала пересохшие губы и накинула на плечи накидку.

— Простите меня. Я сошла с ума.

Герада нервно замотала головой.

— Нет госпожа, что вы! Я очень хочу вам помочь. Но я совершенно не уверена, что то, что вы собираетесь сделать, правильно.