Лика Семенова – Мама для Пиявки, или Дракона в мужья не предлагать (страница 66)

Дориан поймет меня. Поймет, что это была необходимость. Пиявка сейчас была важнее всего.

Коршун даже усмехнулся.

— Ты, правда, считаешь, что подобное может зависеть от твоего желания или согласия, льера Розалина? Это может решать лишь его высочество господин мой брат.

— Я уверена, что он поддержит мое решение. Он сочтет его правильным.

— Так прежде он должен счесть и одобрить. И никак иначе. Мой долг — заняться делами брата, пока его состояние не улучшится. Но я не имею права принимать от его лица подобные решения.

Я глубоко вдохнула, стараясь держать себя в руках. Тупик. Беспросветный тупик.

Нужно, чтобы Дориан скорее очнулся.

— Льер Гаэль, когда его высочество придет в себя? Вы должны знать.

Тот снова недобро усмехнулся.

— А теперь за это никто не сможет поручиться. Даже я.

— Почему?

— Вчера ты ходила в его покои.

Я замерла.

— Это было очень неосмотрительно, госпожа. Чудовищно глупо. И может теперь привести к непредсказуемым последствиям.

Казалось, сердце сейчас остановится

— Каким последствиям?

— Ты распалила дракона инстинктами. Теперь подчинить его станет гораздо труднее. А, может. — он помедлил, выдержал картинную паузу, — и вовсе невозможно.

Меня бросило в ледяной пот.

— Невозможно? Что это значит? Дориан навсегда останется в этом пограничном состоянии?

Гаэль едва заметно приподнял бровь:

— История знает подобный случай. — Он уставился на меня: — Если хочешь искать виновных, вини собственную глупость. Королевские заклинатели в дороге. К вечеру они прибудут во дворец. Завтра утром будет проведен ритуал. Видишь, ты ничего не можешь изменить. И я не могу. И если завтра господину моему брату не станет лучше, за дальнейшее его состояние никто не сможет поручиться.

Я сидела в немом оцепенении, пытаясь осмыслить, что только что услышала.

Что я наделала... Великий, что я наделала!

Я поднялась, словно в каком-то ватном облаке, поплелась к выходу из шатра. На пороге обернулась:

— Льер Гаэль... это правда, что метку можно срезать?

Тот с удивлением смотрел на меня.

— Откуда ты знаешь?

— Так это правда?

— Правда.

Я развернулась и побрела по садовой дорожке, глядя себе под ноги. В воздухе уже пахло осенью.

65.

Я очень хотела верить, что Коршун солгал. Но это было наивно. Я чувствовала правдивость его слов на собственной шкуре. Невидимый повод не отпускал ни на мгновение. Сейчас, ближе к вечеру, это натяжение, кажется, стало ощутимо сильнее. Дориан всецело был во власти проклятого дракона. Не представляю, что буду делать, если все это усилится. Но разве я должна думать об этом сейчас?

Завтра утром.

Я хотела бы, чтобы голова лопнула и избавила меня от страданий. Что эти чудовища сделают с моей Пиявкой? Воображение ежесекундно подсовывало ее зареванное покрасневшее личико, и сердце обливалось кровью, будто зажатое в пыточные тиски. Великий! Пусть хотя бы ей не будет больно! Умоляю!

Гриб сбежал сразу, едва я вернулась в свои покои. Опасался моего нытья и очередных безумных инициатив. Но он сделал все, чтобы перекрыть мне кислород.

И Коршун, разумеется, это полностью одобрил. Теперь покинуть комнаты не могли даже мои служанки. Внизу под окнами и террасой дежурил целый полк охраны. Мышь не проскочит. Почему они не сделали это сразу? Почему оставили лазейку, допустили, чтобы я улизнула? Почему не помешали мне сделать непоправимую глупость? Весь дворец полон глаз и ушей. Набит ими под завязку! И все разом оглохли и ослепли?

Гриб наверняка не знал всего, я видела, насколько он был напуган, когда я вернулась. Но проклятый льер Гаэль... Внутри замерло: Коршун просто недосмотрел или... не помешал? Служанку, идущую туда, куда ходить запрещено, трудно было не заметить. И если бы я оттуда уже не вышла — так себе горе. А вот чем дольше Дориан будет находиться в пограничном состоянии, тем дольше Коршун будет распоряжаться здесь от его имени. А если Дориан не вернется?

Неужели ради этого Гаэль так жестоко обошелся с маленькой девочкой?

От этой мысли меня трясло, но чуйка подсказывала, что я была близка к истине.

Чуйка... Почему она ничего не подсказала вчера?

Слез не было. Они закончились. Теперь осталась лишь пустота в груди, и сердце громко и гулко отбивало удары. Словно трепыхалось на дне колодца. Я сидела на террасе, забравшись на стул с ногами, куталась в вышитую шерстяную шаль.

Дрожала от холода, но не находила в себе сил даже пошевелиться. Да, наступала осень... Кажется, зимой в Олороне даже ложится снег.

Когда совсем стемнело, нарисовался Гриб. Прищелкнул языком, глядя на меня.

— Госпожа, вы с ума сошли. Здесь холодно. Вернитесь в комнаты.

У меня не было сил спорить с ним. Да и вообще говорить с кем бы то ни было.

Будто силы потихоньку утекали, как вода. Капля за каплей.

Гриб отвел меня в спальню, усадил на кровать.

— Госпожа, я прикажу подать вам теплого вина. Вы совсем продрогли. Вы можете заболеть.

Я никак не отреагировала. Разве все это важно? Лишь пробормотала, с трудом шевеля губами.

— Только не сыпь мне снотворное. Я не хочу.

— Лекарь сказал, что так будет лучше.

Я покачала головой.

— Не будет.

Я не хотела засыпать этой ночью. Глупый детский жест, чтобы потянуть время.

Иллюзия, которая не давала ровным счетом ничего. Мы все были заперты. Каждый в своей тюрьме. Я, Дориан и Пиявка. И это осознание было просто невыносимым.

Самые беспомощные во всем проклятом дворце. Как бездарно я истратила клятву.

Бушараду тогда, у реки. Думала, что спасаю Пиявку... Она могла бы многое изменить. Но даже если у кого-то из прислуги осталась эта возможность, о такой жертве нельзя было просить. Клятва должна идти из сердца. Иначе она не будет принята.

Я посмотрела на Гриба.

— Я хочу присутствовать завтра. На ритуале.

Он отвел глаза, покачал головой.

— Нельзя, госпожа.

Я не ждала другого ответа.

— Гаэль запретил, да?

Евнух кивнул.

— На ваш счет особые распоряжения, госпожа. Не выпускать вас из покоев ни под каким предлогом. Вплоть до отъезда королевских заклинателей.