Лика Русал – Солнечная Лилия. Мадам Жаккард (страница 9)

Пока я при дворе, а императрица продолжает благоволить нашей дружбе – не всё потеряно.

Пусть Элейла растёт в тишине, учится, набирается сил. Не позволяй никому знать, где она. И кто стоял во главе её дома. Не доверяй никому, кроме тех, чью верность ты проверила годами.

Если это письмо попадёт не в те руки – меня ждёт расстрел. Но я верю, что ты поймёшь: это не каприз, не игра, а последний шанс для нашего дома.

С любовью и надеждой,

Мелиса

Я перечитала строки, взвешивая каждое слово. В них было слишком много правды – опасной, обжигающей правды, способной уничтожить меня в один миг. Но иного выхода не оставалось. Элейла была слишком важна, чтобы рисковать её безопасностью.

Сначала я не хотела лезть в политику… Но… Ненависть к Безилу – узурпатору и просто тирану, медленно убивающему мою единственную подругу, – пересиливала.

Свернув лист, я запечатала его сургучом с оттиском моего кольца. Затем позвонила в маленький серебряный колокольчик, стоявший на секретере. Через мгновение в дверях появилась Марта – моя верная служанка с детства, южанка средних лет с проницательными глазами и тихими, уверенными движениями.

– Марта, – я протянула ей пакет, – это письмо нужно передать Линде. Ты знаешь, через кого это сделать.

Она молча взяла пакет, но задержала взгляд на сургучной печати. В её глазах мелькнуло понимание – без слов, без вопросов. Марта была одной из немногих, кому я могла доверять безоговорочно. Она знала, что в Радисе ещё остались те, кто помнит дом Горгон и готов помочь его последним представителям – люди, скрывающиеся под личинами торговцев, ремесленников, мелких чиновников. Они передадут письмо дальше, по цепочке, пока оно не достигнет адресата.

Мятеж в столице не поднимал головы, боясь её отсечения. Слишком свежими оставались воспоминания той страшной ночи, но несогласные со сменой власти начинали копить силы и строить планы.

– Будет сделано, миледи, – ответила Марта. – Через три дня адресат получит ваше послание.

– Спасибо, Марта. И помни: ни слова никому. Даже тем, кому доверяешь.

– Понимаю, – она склонила голову и сделала шаг назад. – Я позабочусь обо всём.

Служанка вышла, а я подошла к окну и посмотрела на сад. Утренний туман ещё не рассеялся, окутывая кусты роз и изуродованные, разрушенные мраморные статуи с некогда величественным ликом Прародительницы Империи призрачной дымкой. В голове всплыли мысли о других выживших из дома Горгон.

Марко. Годовалый мальчик, сын Фреи – младшей сестры свергнутой императрицы Оливии. Он бежал вместе с родителями на Жемчужные острова и сейчас, возможно, растёт там, не зная ни о своём происхождении, ни о той роли, которую может сыграть. В нём достаточно крови Горгон, чтобы однажды бросить вызов Безилу. Достаточно – чтобы отомстить. Однако он – мужчина. А власть нашего рода хранила матриархат. Однако…

Я сжала пальцами подоконник, чувствуя, как внутри поднимается волна противоречивых чувств. Жалость к ребёнку, лишённому детства среди дворцовых интриг. Гордость за стойкость его родителей, сумевших бежать. И холодная решимость, напоминающая, что судьба Империи может зависеть от этого малыша.

«Время работает на нас, – подумала я. – Пусть сейчас мы в тени, пусть Безил считает, что уничтожил дом Горгон… Но корни, скрытые под землёй, однажды дадут новые побеги».

Прикрыв глаза, я постаралась успокоиться.

Раздался стук в дверь – молоденькая служанка пришла помочь мне одеться к променаду с Парисой. Я последний раз взглянула на закрытый секретер и кивнула.

– Да, входи. Пора готовиться.

Пока служанка помогала мне облачиться в платье из серебристо‑серого шёлка, расшитого мелкими жемчужинами, я мысленно прокручивала предстоящий разговор с Парисой. Моя подруга… Она никогда не была политиком – просто слабая женщина, оказавшаяся под пятой тирана Безила. Я не винила её в свержении моего дома: Париса сама являлась заложницей обстоятельств, пешкой в руках мужа. Но сейчас её слабость возросла как никогда. И это пугало. Я могла лишиться не только единственной настоящей подруги, но и поддержки в этом логове интриг.

Завершив утренний туалет, я бросила последний взгляд в зеркало. Спокойное лицо, прямой взгляд, безупречная осанка – ничто не должно выдать бурю, нарастающую внутри.

Сначала за мной закрылась дверь покоев, а после потянулась вереница колоннад и дворцовых переходов. Вперёд. С гордо поднятой головой.

Я нашла Парису в южной галерее – она сидела на скамье у окна, укутавшись в лёгкую шаль из ангорской шерсти. Утреннее солнце золотило её бледные волосы, подчёркивая нездоровую прозрачность кожи. Но когда она увидела меня, на губах появилась улыбка – слабая, но искренняя.

– Мелиса, дорогая, – она протянула мне руку. – Как я рада, что ты пришла. В одиночестве мысли становятся слишком тяжёлыми.

Я села рядом, осторожно сжав её холодные пальцы.

– Ты выглядишь лучше, чем вчера, – солгала я.

– О, не стоит притворяться, – Париса мягко улыбнулась. – Я вижу твоё беспокойство в глазах. Но сегодня мне действительно легче. Воздух такой свежий, и розы в саду пахнут особенно сладко.

Мы замолчали, слушая, как ветер шевелит листья за окном. Где‑то вдалеке раздавались голоса придворных – кто‑то смеялся, кто‑то спорил о чём‑то незначительном.

– Знаешь, – Париса заговорила первой, – вчера я пересматривала свои платья. И поняла, что мода так изменилась за последний год. Всё стало таким… угловатым. Помнишь, как мы носили кринолины? Теперь это кажется чем‑то из другой эпохи.

– Да, – я улыбнулась, радуясь лёгкости темы. – Теперь линии стали строже. Но мне нравится этот новый силуэт – он подчёркивает талию, делает фигуру более изящной. Хотя, признаться, я скучаю по пышности старых нарядов.

– А балы? – Париса оживилась. – Ты была на последнем у герцога Вестерна? Говорят, он пригласил музыкантов из‑за Грозового океана.

– Была, – я кивнула. – Музыка действительно необычная – какие‑то восточные мотивы, непривычные ритмы. Но танцевать под неё оказалось удивительно легко. Гости пребывали в восторге.

Мы заговорили о балах, о новых фасонах платьев, о том, какие цветы сейчас в моде для украшения причёсок. Париса рассказывала, как её фрейлины спорили о длине рукавов – одни настаивали на коротких, другие утверждали, что длинные элегантнее. Я слушала, кивала, смеялась в нужных местах, хотя где‑то глубоко внутри всё сжималось от тревоги.

«Нельзя ей говорить ни о собственных злоключениях, ни о планах, – твердил внутренний голос. – Она слишком слаба, чтобы нести этот груз. Её сердце не выдержит ещё одной тяжести».

– А помнишь тот бал, когда мы с тобой спрятались в оранжерее? – Париса вдруг рассмеялась тихим, хрупким смехом. – И герцог Ланский искал нас битый час, пока не догадался заглянуть туда?

– Конечно, помню, – я тоже улыбнулась, воскрешая в памяти тот вечер. – Мы тогда ели клубнику прямо с кустов, хотя садовник строго‑настрого запрещал. Нам было по пятнадцать…

– И ты испачкала платье соком, – добавила Париса. – А я пыталась оттереть пятно платком, но только размазала его ещё больше.

Мы рассмеялись – искренне, от души, и на мгновение всё стало почти как прежде. Будто не было этих лет под властью Безила, будто мой дом не оказался почти уничтожен, а Париса не застряла пленницей в собственном дворце.

– Кстати, о гостях, – Париса понизила голос, хотя вокруг никого не было. – Ты заметила, как много новых лиц при дворе в последнее время? Эти аристократы из всех великих домов, которых Безил пригласил… У них такие холодные взгляды.

– Да, – я осторожно кивнула. – Они держатся особняком, почти не общаются с нашими. Но, возможно, это просто разница в воспитании.

– Возможно, – согласилась Париса, но в её глазах мелькнуло сомнение. – Хотя мне от них как‑то не по себе. Безил пытается упрочить власть, и я не имею права сомневаться в его решениях.

Мы снова замолчали, наблюдая, как солнечный луч медленно ползёт по мраморному полу галереи. Париса вздохнула, поправляя шаль на плечах.

– Иногда мне кажется, что весь мир стал каким‑то… хрупким. Как тонкий фарфор. Стоит неосторожно коснуться – и треснет.

– Но фарфор можно склеить, – мягко напомнила я. – Если делать это осторожно и с любовью.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнула благодарность.

В этот момент дверь в конце галереи открылась, и вошла Ливейра. При виде нас она мгновенно изменила выражение лица – улыбка стала сдержанной, осанка ещё более прямой, движения – плавными и размеренными, как и положено фрейлине в присутствии императрицы.

– Ваше величество, – Ливейра склонилась в глубоком реверансе. – Леди Мелиса. Прошу прощения за беспокойство, но я не могла не сообщить: принц Миран куда‑то исчез. Его не могут найти почти час.

Париса резко выпрямилась, и её лицо побледнело так сильно, что на мгновение мне показалось – она сейчас упадёт в обморок. Руки, до этого спокойно лежавшие на коленях, вцепились в край скамьи с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

– Исчез? – её голос сорвался на хриплый шёпот. Она вскочила на ноги, но тут же покачнулась, и я едва успела подхватить её под локоть. – Как исчез? Где? Когда? Почему мне не сообщили раньше?

– Наставник утверждает, что на мгновение отлучился, а когда вернулся, принца уже не было на месте, – Ливейра говорила спокойно, но я заметила, как слегка дрожат её пальцы. – Обыскали все ближайшие помещения, но безрезультатно.