Лика Русал – Солнечная Лилия. Мадам Жаккард (страница 8)
По пути я старалась не думать о том, что ждёт впереди, но воспоминания о встрече с Лиреном то и дело всплывали в памяти, заставляя сердце биться чаще. Его губы на моей коже, его руки, скользящие по талии, и шёпот – горячий, отчаянный, полный желания… Я тряхнула головой, отгоняя образы. Нельзя. Это опасно. Для него – особенно.
В своих покоях я первым делом приказала служанке приготовить ванну. Пока вода наполнялась, наполняя комнату влажным теплом и ароматом лаванды, я подошла к зеркалу и внимательно рассмотрела отражение. Щёки всё ещё пылали, а в глазах читалось волнение. Платье, хоть и поправленное, слегка помялось, а локоны выбились из причёски. Я провела рукой по волосам, и в этот момент в памяти вновь вспыхнули прикосновения Лирена.
«Привязанности мне ни к чему», – мысленно повторила я, расплетая волосы. Но даже это простое движение вызывало в памяти его взгляд – голодный, восхищённый, полный обожания. Я сжала кулаки, стараясь сосредоточиться на настоящем.
Я погрузилась в тёплую воду, пытаясь смыть не только следы дневных переживаний, но и жар, который всё ещё разливался по телу. Пена щекотала кожу, аромат масел успокаивал, но мысли не отпускали: Эдриан, Париса, Лирен… Всё было взаимосвязано, и я чувствовала, как затягивается сеть интриг вокруг меня. «Кто‑то дёргает за нити, а я – всего лишь кукла в этом спектакле. Но я не позволю собой манипулировать».
Выбравшись из ванны, я облачилась в лёгкую ночную сорочку из тонкого батиста с кружевной отделкой. Ткань скользнула по коже, напомнив о прикосновениях пылкого юноши, и я резко одёрнула себя. Нет. Больше никаких иллюзий. Тело должно получить то, что жаждет, но сердце не имеет права привязываться.
Расправив складки на постели, я подошла к окну. За стеклом раскинулся ночной сад – тёмные силуэты деревьев, серебристые дорожки, фонтан, едва заметный в лунном свете. Где‑то вдалеке прокричал одинокий сыч, и этот звук разорвал тишину, подобно предостережению.
У окна я заметила тень – очередной гвардеец, приставленный охранять мои покои. Лирен? Или кто‑то другой? Я вгляделась в силуэт. Нет, не он. Широкие плечи, прямая осанка – незнакомый. Он стоял в форменном камзоле ярко‑красного цвета с золотой вышивкой на манжетах и воротнике, брюки идеально отглажены, сапоги начищены до зеркального блеска. В полумраке покоев его профиль выглядел чётким и строгим – волевой подбородок, прямой нос, шрам над бровью. Старше либо мой ровесник. Полная противоположность моему светловолосому увлечению. Он застыл неподвижно, будто статуя, но я уловила, как напряглись мышцы, стоило тёмным глазам заметить меня.
– Войдите, – произнесла я негромко, но властно, не дожидаясь ответа.
Гвардеец повиновался, осторожно ступая по ковру, и остановился у порога. Ткань камзола чуть шелохнулась, нарушив тишину. В полумраке покоев его глаза расширились от неожиданности – мужчина явно не был готов к такому повороту. Знатная дама в исподнем… Конфуз или намеренная дерзость?
– Миледи? – произнёс он хрипло, будто потерял дар речи.
Я сделала шаг навстречу. Сорочка зашелестела, обволакивая ноги. Лунный свет упал на моё плечо, высветив кружево, и я увидела, как он сглотнул, не отрывая взгляда.
– Останьтесь со мной сегодня, – я говорила чётко, без намёков, без игры. – Это не просьба. Это приказ.
Мужчина замер, переваривая услышанное. Во взгляде происходила борьба: долг против здравого смысла, дисциплина против шока. Он явно не ожидал подобного. Но приказ есть приказ.
– Да, миледи, – наконец произнёс выбранный мной гвардеец, склонив голову.
– И запомните, – я приблизилась вплотную, почти касаясь его груди. – Мне не нужна ваша нежность. Не нужна осторожность. Я хочу, чтобы вы забыли, кто я, и помнили только одно: я – женщина, а вы – мужчина. Выполняйте.
Он сглотнул, но кивнул. Теперь взгляд изменился – не обожание, не трепет, а чистая, необузданная страсть, которую больше не нужно было сдерживать.
Я подняла руку и коснулась лацкана камзола – гладкая ткань под пальцами, а за ней – живое тепло. Гвардеец вздрогнул, но не отшатнулся.
– Расстегните камзол, – приказала я. – Немедленно.
Он повиновался без промедления. Пуговицы защёлкали под длинными пальцами, камзол соскользнул с плеч и упал на пол, позволяя рассмотреть простую белую рубашку, натянувшуюся на широких плечах.
– Меня зовут… – пряча взгляд, начал он.
– Я не спрашивала вашего имени.
Подобный отказ от знакомства мог обезличить его в моей памяти и мыслях. И я отчаянно не желала вспоминать ещё одно имя… Нет, я не собиралась множить свои слабости.
Гвардеец кивнул, поняв, что дама не желает разговора.
А я отступила на шаг, позволяя ему оценить открывшуюся картину: тонкая сорочка, едва скрывающая очертания тела, распущенные волосы, упавшие на плечи, взгляд – прямой, требовательный.
– Подойдите, – сказала я.
Он шагнул – не робко, не осторожно, а уверенно, почти резко. Загорелые руки обхватили талию, сжали с силой, от которой перехватило дыхание. Губы нашли мои – не нежно, не ласково, а требовательно, почти грубо.
Возможно, таким образом он наказывал «взбалмошную аристократку», что решила развлечься за его счёт. Вымещал злость и обиду. Но мне было безразлично.
Я закрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом вихре. Никаких чувств. Никакой привязанности. Только тело, жаждущее разрядки, и воля, утверждающая свою власть.
Каждое его движение, каждый жест были подчинены приказу – но в них имелась и собственная страсть, давно сдерживаемая, теперь вырвавшаяся на свободу. Этот гвардеец не баловал меня ласками, не искал нежных точек – он брал то, что было предложено, с жадностью и напором, которые я сама вызвала к жизни. Втапливал в мягкую перину, сминал простыни под нашими телами. Словно сражался, с каждым толчком всё более отчаянно выбивая стоны.
Когда всё закончилось, я отстранилась и отступила к окну. Лунный свет очертил мой силуэт, а за спиной раздавалось тяжёлое мужское дыхание.
– Вы свободны, – произнесла я ровным тоном. – Можете идти.
Гвардеец молча поклонился, быстро поднял камзол, накинул его на плечи и направился к двери. У самого выхода остановился, будто хотел что‑то сказать, но передумал. Лишь бросил последний взгляд – теперь уже не удивлённый, а осмысленный – и вышел.
Я осталась одна. В тишине покоев я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Тело успокоилось, разум прояснился. «Любовь мне не нужна», – повторила я про себя. И почти поверила в это.
Глава 4
Утро во дворце встретило меня приятной ломотой в мышцах – последствием позволенного ночью сумасбродства. Я открыла глаза, глядя на узорчатые тени от оконных решёток, пляшущие по потолку. Первые лучи солнца окрашивали комнату в тёплые золотистые тона. В воздухе ещё витал едва уловимый запах табака и пороха – отзвук присутствия гвардейца, чьё имя я запретила произносить.
Я перевернулась на бок, отбросив тонкое покрывало. Тело чувствовало себя непривычно расслабленным, но разум, напротив, оставался ясен и холоден. Ночной порыв не принёс ни облегчения, ни забвения – лишь короткую передышку. А впереди ждал променад с Парисой, до которого оставался всего час.
Несколько минут я лежала неподвижно, прислушиваясь к звукам пробуждающегося дворца: где‑то вдалеке слышались шаги слуг, звон посуды, приглушённые голоса. За окном щебетали птицы, и этот простой, обыденный звук вдруг показался мне символом хрупкого равновесия, которое я так старалась сохранить.
Наконец, я поднялась с постели и подошла к окну. Сад внизу оживал: садовники расставляли горшки с цветами, дворцовые коты лениво потягивались на тёплых камнях дорожек. Всё выглядело таким мирным, таким обыденным… И всё же за этой идиллией скрывалась паутина интриг, в которой я запуталась всё сильнее.
Прежде чем готовиться к встрече с императрицей, я подошла к секретеру из тёмного дуба, инкрустированному перламутром. Его поверхность была отполирована до блеска поколениями моих предков, и сейчас на ней играли блики утреннего солнца. Я провела пальцами по замысловатому узору, вспоминая, как в детстве любила разглядывать эти завитки и представлять, что они складываются в карты неведомых земель.
Я всегда любила географию, даже чуть больше политики. Ни одна из дальних ветвей моего дома не имела права на престолонаследие, нам всем – будь то мужчина или женщина – даровалась фамилия Серпенте. Как знак. Как зашифрованное слово из чуждого, позабытого языка. Мы – змеи на правящей голове Горгоны. Но предки никогда не скупились на образование детей. И я была им благодарна.
Я достала лист плотной бумаги с моим личным вензелем в углу – изящной буквой «М», переплетённой с гербом дома Горгон. Обмакнула перо в чернила и начала писать письмо Линде – моей старшей сестре и верной союзнице, живущей в поместье на севере провинции.