Лика Русал – Муль (страница 2)

— Хорошо, директор О.

Кофеварка гудит всегда. Это её естественное состояние. Но начальник в подобное верить отказывается. А я не люблю спорить.

Он уходит. А смена течёт своим чередом. Американо, латте, два карамельных макиато, один зелёный чай, который заказали и не пришли забирать. Я выливаю его в раковину и чувствую себя убийцей.

В семь сорок приходит тётенька с собачкой в сумке. Собачка лает на меня, я делаю вид, что не замечаю. В восемь пятьдесят появляется последний посетитель — студент с ноутбуком, который пьёт уже третью кружку и явно ждёт, когда мы закроемся, чтобы уйти без чувства вины.

В девять я наконец включаю табличку «Закрыто».

Долгожданная тишина окутывает помещение. Подобной не слышно днём: её заглушают голоса, звонки кофеварки и радио, играющее старые песни. Я снимаю передник, вешаю его на крючок. На улице уже темно. И, согласно прогнозу, начался дождь.

Внезапный, весенний ливень. Такой, от которого в Сеуле парализует движение, а люди прячутся под козырьками магазинов и проклинают метеорологов. Капли барабанят по карнизу, по стеклу, по жестяной вывеске «исо». Звук такой, будто ктото рассыпал горох на жестяной поднос.

До автобуса ещё двадцать минут. А потому я не спешу. Вместо этого завариваю себе мятный чай — единственный, который остался в шкафчике, — и сажусь за столик у окна. В кафе темно. Только слабый свет над раковиной и свет с улицы: фонари, фары проезжающих машин, неон вывески через дорогу.

Горячий чай почти обжигает, но мне нравится это чувство.

Оконное стекло покрыто каплями. Они бегут вниз, оставляя за собой мокрые дорожки. Фонари расплываются в жёлтые пятна. А моё бледное отражение напоминает фотографию, которую передержали в проявителе. Растрёпанные волосы, тёмные круги под глазами, шея слишком тонкая, как у подростка, который забывает обедать

Смотрю на себя. И вдруг понимаю: чтото не так.

Сначала я не могу уловить, что именно. Лицо моё — знакомое, даже надоевшее. Те же скулы, тот же изгиб губ. Я наклоняю голову — и отражение повторяет движение, как и положено. Но нет. Чтото не так. Прямо по моей щеке в отражении стекает крупная капля. Я не шевелюсь — капля течёт дальше.

А потом я открываю рот. Но отражение остаётся неизменным. Это длится долю секунды. Может, две. Но я вижу. Вижу, как его губы остаются сомкнутыми, пока мои уже разжались, чтобы сказать «что за». Вместо этого теперь оно улыбается. Не так, как это делаю я — криво, через силу, когда Джиён шутит слишком громко. Нет. Улыбка отражения спокойная и медленная. Так, будто отражение знает меня лучше, чем я сама.

Уголки губ поднимаются на миллиметр, а глаза в отражении становятся чуть темнее. Или это игра теней?

Пальцы, сжимавшие кружку, белеют. Чай проливается на руку. Мне должно быть горячо, но я ничего не чувствую, потому что смотрю, как отражение поднимает руку. Моя реальная рука лежит на столе. Я вижу её. Я чувствую вес кружки. Но в стекле мои пальцы касаются лица: сначала щеки, потом скулы и, наконец, губы.

Я отшатываюсь. Стул падает. Резкий звук разрезает тишину, нарушает уют кафе. Кружка летит следом, и горячая вода заливает пол, смешиваясь с грязью с подошв. Пар поднимается к потолку, и на секунду мне кажется, что кафе горит.

Моё отражение меняется. Теперь я вновь смотрю на испуганную девушку с растрёпанными волосами и расширенными глазами. От шока я не дышу целую минуту. Сердце колотится гдето в горле, а оттого подступает тошнота.

— Ты просто устала, Сора, — говорю я вслух. Становится неуютно, хочется заполнить тишину хотя бы этим глухим, но рациональным оправданием.

Дрожащими руками стягиваю с ближайшего стула позабытую тряпку и пытаюсь протереть пол. Получается далеко не сразу. Чай, который только недавно обжигал, теперь кажется ледяным.

В окно я больше не смотрю — ни когда убираюсь, ни даже когда накидываю пальто и, выключив свет, выхожу на улицу.

Дождь уже не льёт, осталась лишь морось. Мелочь, которая забивается под воротник и стекает по позвоночнику. Я поднимаю голову, вдыхаю свежий воздух, и на меня падает жёлтый свет фонаря. Кажется, что вокруг летают миллионы иголок.

Направляясь к остановке, пытаясь лавировать между луж, я смотрю под ноги, потому что так безопаснее. И чувствую себя невероятно глупой, потому что кажется: если я буду смотреть вперёд, то увижу чтото в стёклах машин, в витринах закрытых магазинов или в чёрных окнах автобуса, который ещё не пришёл. А в лужах только небо, фонари и моё лицо — снизу вверх.

Я останавливаюсь. Смотрю вниз. Серая вода отражает белые пряди вокруг моего лица. Всё нормально. Я шагаю дальше, но Перед тем как подошва касается воды, мне кажется — просто кажется, я же устала, — что отражение в луже моргает на секунду позже, чем я.

Сжав губы, поспешно перешагиваю. Вода расходится кругами, и лицо исчезает.

Автобус приходит через три минуты. Я нахожу место у окна, в глубине салона, где никого нет. Стекло быстро запотело от дыхания. Я рисую пальцем линию, чтобы чемто занять всё ещё подрагивающие руки.

Автобус трогается. Сеул плывёт за окном: огни, вывески на корейском и английском, люди под разноцветными зонтами. Женщина на остановке ругается по телефону. Парень в капюшоне бежит через дорогу, и вода разлетается изпод его кроссовок. Обычный вечер. Обычный город.

Закрыв глаза, я прислоняюсь лбом к холодному стеклу. Не совсем удобно, ведь через него вибрация от колёс передаётся прямо в череп. Но отчегото это успокаивает.

Я не знаю, что я видела сегодня. Может, ничего. Может, галлюцинацию от недосыпа. Или просто блики на мокром стекле. Но когда я открываю глаза и смотрю в своё отражение в автобусном окне, по спине пробегают мурашки. Кажется, что оно ждёт. Смотрит и не моргает.

Беззвучно выругавшись, я отворачиваюсь и до самой своей остановки больше не поднимаю глаз.

Глоссарий:

Муль — вода.

Норэбан — это популярный в Южной Корее формат караоке.

Хондэ — это популярный и оживленный молодежный район в Сеуле, получивший свое название в честь близлежащего университета Хоник.

«Тхэбэкки» («Знамя Тхэбэка») — роман корейского писателя Чхве Инхо, опубликованный в 1970-х годах.

Тонкоцу рамен — это знаменитый японский суп с лапшой, который отличается густым, наваристым и кремовым бульоном молочно-белого цвета.

Соджу — это традиционный корейский крепкий алкогольный напиток, который часто называют «корейской водкой».

Сонбэ — это вежливое корейское обращение к человеку, который имеет больше опыта в определенной сфере или старше вас по статусу.

«-я» к имени в корейском языке — это маркер обращения к младшему по возрасту или очень близкому человеку.

Глава 2

Утро в моей комнатушке всегда пахнет одним и тем же: старым деревом, дешёвым стиральным порошком и вчерашним раменом, который я забыла выбросить. Холодильник гудит, будто больной кот, а с улицы доносится сигнал машины — ктото никак не может выехать из узкого переулка.

Я сижу на кровати, обхватив колени руками, и разглядываю трещину в потолке. Она вьётся, словно карта какогото неведомого края. Наверное, так выглядит страна, в которой никто не хочет жить.

Вчерашнее никак не выходит из головы: отражение, та странная улыбка, рука, которая поднялась без моего участия. Я перебираю в уме возможные объяснения. Может, всё дело в усталости? Я ведь не спала трое суток перед докладом. Или это галлюцинация от кофеина? Три чашки ледяного американо за день — для моего веса это почти яд. А может, у меня проблемы с психикой? Отец всегда говорил, что мать была «нервной». Интересно, он имел в виду чтото вроде этого?

Встряхиваю головой, отгоняя тревожные мысли, встаю и иду в душ. Вода сегодня тёплая — бойлер я не выключала. Пускаю почти горячую, чтобы прогнать холод, засевший гдето внутри. Пар быстро заполняет крошечную ванную, запотевает зеркало — и на секунду я перестаю видеть своё отражение. Так даже лучше.

Одеваюсь почти на автомате: чёрные джинсы, серая толстовка, волосы собираю в хвост. Когда зеркало снова становится прозрачным, я бросаю взгляд на своё отражение: белая копна волос, тёмные круги под глазами — всё как обычно.

Вдруг раздаётся звонок от Джиён.

— Сора! Ты где? Первая пара через двадцать минут, а профессор Пак сказал, что будет опрос!

— Я помню, — отвечаю я спокойно.

— Тогда беги! — торопит она и тут же сбрасывает.

Я медленно завязываю шнурки. Бежать совсем не хочется. Так и вижу, как было бы здорово сейчас вернуться в кровать и притвориться, что никакого мира вокруг не существует. Но реальность напоминает о себе: аренду платить надо, записи Джиён нужны, да и этот дурацкий доклад по теории коммуникаций так и лежит недоделанный.

Выхожу из дома и окунаюсь в утренний Сеул. В этот час город похож на муравейник, который ктото перевернул палкой: люди спешат, торопятся, пьют кофе на ходу, жуют кимбапы, ругаются в трубку, толкаются локтями. Я же иду медленно, позволяя себя обгонять, и ничуть не обижаюсь.

На углу останавливаюсь у старого кофейного автомата — того самого, в переулке. Он красный, облезлый, с кнопками, которые вечно западают. Тычу пальцем в кнопку чёрного, самого дешёвого кофе. Автомат молчит.

— Давай же, — прошу я. — Я опаздываю.

Но в ответ не получаю ничего кроме тишины.

Тогда я стучу кулаком по металлическому корпусу. Звук получается гулким, он разносится по переулку, и старушка, вытряхивающая коврик на балконе третьего этажа, недовольно смотрит на меня сверху вниз.