Лика Русал – Муль (страница 1)

Лика Русал

Муль

Глава 1

Меня зовут Ха Сора. Мне двадцать один год, и я единственный человек в этом колледже, кто красил волосы в белый не ради «вайба», а потому что в тот день мне просто захотелось сделать больно своей матери.

Это сработало. Зато теперь я выгляжу как персонаж манхвы, у которого впереди ровно три варианта: стать злодейкой, умереть в первой арке или обрести тайную силу. Пока что я только мою голову фиолетовым шампунем, чтобы не желтели, и собираю на себе взгляды, в которых читается одно: «Кто она такая, чтобы так выделяться?»

Никто. Я никто. И это, если честно, меня устраивает.

Сегодня, как и в любой другой день за последние полтора года, я сижу на третьей парте у окна в аудитории 4212. Слева от меня — бетонная колонна, за которой профессор меня не видит, если специально не вытянет шею. Справа — пустое место.

Парень, который сидел там весь первый семестр, перевелся на вечерку после того, как понял, что издательское дело — это не «читать книги и получать за это зачёты». Мы перекинулись ровно тремя фразами за полгода. После его ухода никто не попросился ко мне. Кафедра даже не пыталась подселить человека. Я для них — мебель. Хорошо стоящая и не жалующаяся.

В кармане пальто вибрирует телефон. КакаоТолк. Джиён скинула мем: профессор Пак, сфотографированный через щель в жалюзи, с подписью «Когда ты прочитал три страницы, а ему кажется, что прошла вечность». Я выдавливаю смеющийся смайлик и убираю экран.

Джиён не нужно знать, что я не смеялась. Я просто нажала на кнопку.

Телефон вибрирует снова. Она уже ответила: «Ты слишком серьёзная, Сора».

Возможно. Но кто будет платить за мою комнату в старом вилле на четвёртом этаже без лифта, если я потрачу всё время на мемы?

— Сора, ты идёшь на ланч? — голос Джиён разрывает тишину между лекциями.

Она наклоняется через проход. Её волосы пахнут дорогим кондиционером — тем самым, который я видела в рекламе, но никогда не куплю, потому что одна бутылка стоит как две недели покупок продуктов. На Джиён сегодня бежевый кардиган, который подчёркивает талию, и лёгкий макияж «никакого макияжа». Но я знаю, что он занял у неё сорок минут.

Мы дружим со школы. Я до сих пор не понимаю, почему она выбрала меня. У неё есть всё: популярность, парни, которые пишут ей в три ночи, приглашения на все нораэбаны в Хондэ, сторис, которые собирают по три сотни просмотров за час. А я — её молчаливая тень. Может, именно поэтому Джиён выбрала меня. Тени не затмевают солнце.

— Да, — говорю я. — Только быстро. У меня смена в три.

— Опять «Мисо»? — она морщит идеальный нос. — Сора, там платят как в две тысячи двадцатом.

— Зато мне делают скидку на рамен. И тётушка Ким даёт добавку, когда никто не видит.

Джиён вздыхает так, словно это она тащит подносы с посудой по вечерам. Но я не обижаюсь. Она просто не понимает. Когда твоя мать перестала брать трубку после того, как ты отказалась жить по её правилам, а отец сказал «ты оказалась нашим разочарованием», тридцать процентов скидки становятся не просто экономией. Они становятся доказательством. Того, что я справлюсь со всем сама.

Лекция по современной корейской литературе течёт как переваренный рис — медленно, тяжело, без надежды на вкус. Профессор Пак обожает свой голос. Сейчас он читает отрывок из «Тхэкбэкки» — того самого романа, который студенты ненавидят уже третье поколение, потому что в нём ничего не происходит, а автор использует слова, которых нет в словаре.

Профессор делает паузу после каждой фразы, будто ждёт оваций. Я смотрю в окно. За стеклом простирается университетский двор, заваленный лепестками сакуры. Их сметают в кучи, но ветер снова разносит. Бесполезная работа. Я понимаю этих дворников и почему они вечно ходят с кислыми минами, но не возмущаются.

Я тоже весь день делаю вид, что меня здесь нет, а потом иду домой и пишу. Рассказы. Короткие. Странные. О девочках, которые становятся всем из никого. О далёких, волшебных краях, которые манят не всегда приветливыми существами. Пишу и никому не показываю. Читаю, перечитываю, удаляю. Потому что если их ктото увидит — они станут настоящими. А настоящие вещи всегда ломаются.

— Ты снова ни с кем не заговорила, — говорит Джиён, когда мы выходим во двор.

— Я говорила. С тобой.

— Это не считается.

— Почему?

— Потому что я твоя страховка. Если бы не я, ты бы превратилась в ту девушку, которая ест одна в туалете.

— Я ем одна в лапшичной. Это удобно.

Джиён красиво закатывает глаза. Ей даже это идёт.

— А знаешь, Сора, Чжунхо спрашивал про тебя.

Я даже не замедляю шаг.

— Чжунхо спрашивает про всех, у кого есть грудь и пульс.

Джиён звонко смеётся. Люди оборачиваются. Но меня рядом с ней словно не замечают.

Мы идём через главные ворота, сворачиваем в переулок между старыми жилыми домами. Здесь пахнет выхлопными газами, жареным луком и пряным кимчи, от чего в животе начинает урчать. Улочка называется Очжангиль, но все зовут её «раменный ряд». Потому что на сто метров стоят три лапшичных, две закусочных и один магазинчик, где продают только яйца вкрутую и банки с кофе.

Продолжая выслушивать недовольство подруги по поводу моего «затворничества», я захожу к тётушке Ким.

Ей под шестьдесят, но она двигается так, будто ей сорок. Руки в перманентных мозолях, фартук в пятнах соевого соуса, голос как у сержанта в армии, если сержант вдруг решил стать твоей бабушкой.

— А, Сора пришла! — орёт она из кухни, даже не оборачиваясь. Дверной колокольчик ещё не затих. — Опять будешь свой американо со льдом? Зимой? Ты с ума сошла, девочка.

— Тетушка, сейчас апрель.

— В апреле тоже холодно! Тебе нужен горячий чай. И мясо. Посмотри на себя — ветка, а не человек. Парням нравятся девушки с формами.

— Я не ищу парня, тётушка.

— Вот поэтому ты его и не находишь!

— А она права, — Джиён давится смехом в кулак.

Отмахнувшись, я заказываю тонкацу рамен и ледяной американо. Тетушка Ким вздыхает так тяжело, будто я попросила у неё чтото сверхъестественное. Но через пять минут передо мной стоит огромная миска с бульоном, в котором плавают куски свинины, половинка яйца, нори и зелёный лук горой. Она добавила двойную порцию. Как всегда.

— Ешь, — командует тётушка и уходит к следующему столику.

Джиён рассказывает про вчерашний нораэбан. Как Чонхосонбэ — тот самый, с факультета бизнеса — заказал слезливую песню о любви и спел её прямо в микрофон, глядя на Хёджу. Как Хёджу покраснела, но виду не подала. Как ктото из старших разбил бутылку соджу, и администратор чуть не вызвал полицию. И как в три утра они ели жареную курицу у выхода из станции.

Я киваю. Слышу каждое слово, но мозг перерабатывает их в белый шум. Я думаю о том, что через два часа надену чёрный передник, возьму тряпку и буду вытирать столы, на которых остались следы от чашек. О том, что надеюсь на хорошее настроение начальника. О том, что вечером обещали дождь, а значит, после девяти в кафе никого не будет, и я смогу полчаса просто сидеть в тишине. Моё любимое время суток

— Сора, — Джиён щёлкает пальцами перед моим лицом. — Ты где?

— Мм? Слушаю.

— Ты снова ушла в себя. Я говорю, Хёджу зовёт нас в пятницу в караоке. Ты идёшь?

— Я работаю в пятницу.

— Ты всегда работаешь.

— Потому что аренда не ждёт, пока у меня будут выходные.

Джиён замолкает. Она знает про мою комнату. Знает, что я не прошу денег у родителей. Но она не знает почему И я не расскажу. Не потому что стыдно. Просто когда ты платишь сама, у тебя появляется право. Право не отвечать на звонки. Право красить волосы в любой цвет. И право жить так, как хочешь, даже если никто этого не понимает.

Я допиваю американо. Лёд уже растаял, и на дне плещется мутноватая вода. Джиён смотрит в телефон — ей пришло ещё пять сообщений, пока я жевала рамен.

— Ладно, — говорю я, вставая. — Мне пора.

— Удачи, — она уже печатает ответ, даже не поднимая головы.

Я оставляю на столе свою часть денег, плюс чаевые, хотя тётушка Ким всегда говорит, что не надо.

Дверной колокольчик звенит. Снаружи меня ждёт солнце, ветер и лепестки сакуры, которые липнут к волосам. Я вытаскиваю один — белый на белом. Почти и не видно И иду дальше, надеясь на удачный вечер.

***

«Мисо» находится на первом этаже старого жилого дома. Фасад когдато был бежевым, но годы и выхлопные газы сделали его серым, как снег после метели. Вывеска горит через раз: если включить подсветку, начинает мерцать левая буква, и название превращается в «исо». Начальник говорит, что это придаёт заведению шарм. Но я всегда подмечаю, что это пожароопасно.

Он платит мне девять тысяч вон в час. Это ниже минималки, но зато разрешает брать еду со скидкой и никогда не спрашивает, почему я такая молчаливая. В Сеуле это дорогого стоит.

Сегодня четверг, а значит, после шести потянутся офисные работники, которым нужно залить в себя кофеин перед дорогой домой. Я расставляю стулья, протираю стойку, проверяю, есть ли лёд в морозилке. И его нет Конечно. Минхо — тот, кто работал до меня, — вечно забывает про такие «мелочи».

— Сорая, — начальник О высовывается из подсобки. Он сегодня в клетчатой рубашке, которая была модной лет так десять назад. — Заказы после восьми принимаешь ты. Я уйду пораньше, у жены день рождения.

— Да, директор.

— И посмотри, не сломалась ли кофеварка. Она вчера странно гудела.