Лика Русал – Муль (страница 3)

— Простите, — машу я ей рукой.

И тут автомат неожиданно чихает — буквально издаёт звук «птьху» — и в лоток падает стаканчик. Поднимаю его и замираю: на стаканчике чётко написано: «ТЫ ЗАБЫЛА ДОМА КЛЮЧИ».

Оглядываю свои руки. Ключи на месте, болтаются на брелоке в виде лисы. Проверяю карманы — всё на месте.

— Глюки, — бормочу я себе под нос.

На ходу делаю глоток: кофе горячий, горький. В точности как моя жизнь в последнее время.

Колледж встречает меня смесью запахов дешёвого освежителя и вечной суеты. Профессор Пак уже стоит у доски. Я тихонько проскальзываю на своё место и Джиён, сидящая через проход, бросает на меня обеспокоенный взгляд.

— Ты пришла, — шепчет она.

— Не было варианта не прийти, — отвечаю я.

— Ты выглядишь как смерть, — хмурится подруга.

— Спасибо. Ты тоже, — пытаюсь пошутить я.

Она легонько пихает меня локтем, и я почти улыбаюсь.

Лекция течёт своим чередом. Профессор Пак увлечённо рассказывает о символизме воды в средневековой корейской поэзии: как вода — это зеркало, переход между жизнью и смертью, между мирами, сном и явью. Я слушаю, но каждое его слово будто бьёт в то место, что до сих пор болит.

— Вода не лжёт, — произносит профессор Пак, и я так сильно сжимаю ручку, что она трещит. — Вода показывает то, что есть. Именно поэтому в старых историях герои всегда смотрят в воду, когда хотят увидеть правду.

Закрываю глаза. Перед внутренним взором снова всплывают образы: вода, отражение, та странная улыбка

— Ха Сора, — голос профессора резко вырывает меня из оцепенения. — Вы спите?

— Нет, профессор, — поспешно отвечаю я.

— Тогда скажите, что символизирует вода в стихотворении Ким Со-воля, которое мы разбирали на прошлой неделе? Там, где герой стоит на берегу и не может перейти реку.

Я открываю рот, смутно вспоминая о чём именно было произведение.

— Границу, — вспоминаю с трудом. — Воду как границу между мирами. Между живыми и теми, кого мы потеряли. Между тем, что мы видим, и тем, что на самом деле.

Профессор Пак долго смотрит на меня поверх очков, потом кивает:

— Хотя бы слушаете, — бурчит он и снова поворачивается к доске.

Джиён тем временем пишет мне под партой в телефоне: «ТЫ КАКАЯТО СТРАННАЯ». Я не отвечаю.

После первой пары выхожу во двор и сажусь на скамейку под сакурой. Лепестки падают на плечи, запутываются в волосах, оседают на стаканчик с уже остывшим кофе. Ктото когдато говорил, что сакура — это символ красоты и смерти: цветёт всего неделю, а осыпается за один день. Раньше мне казалось, что в этом есть чтото романтичное. Сейчас же это вызывает лишь грусть.

Джиён убежала на встречу с группой, а я решила остаться. Не потому что обиделась — просто мне нужно побыть одной.

Я сижу и смотрю на людей и вдруг осознаю, что не вижу их лиц. Совсем. Они расплываются перед глазами, словно акварельный рисунок, на который случайно капнули водой: черты стираются, краски смешиваются, очертания теряют чёткость. Я различаю лишь силуэты, размытые контуры, скользящие движения — как тени на стене в неверном свете фонаря. Гдето глубоко внутри зарождается странная мысль: будто я сама становлюсь водой. Растекаюсь по асфальту, теряю форму, растворяюсь в городском шуме.

— Дура, — бормочу, резко вставая. — Выспишься — и всё пройдёт.

Я не иду на вторую пару. Просто не могу. Ноги сами несут меня прочь от колледжа, прочь от лекций и однокурсников, прочь от привычного маршрута.

Вместо этого иду по улицам, которые знаю наизусть. Вот магазин канцелярии, где я покупаю дешёвые ручки с едва заметной надписью «Made in China». Рядом притулилась забегаловка тётушки Чой: оттуда доносится аппетитный запах жареных одэнов на палочках. Дальше — лавка с ханбоками на прокат: я никогда туда не заходила, но вывеска с иероглифами знакома до боли, будто я разглядывала её тысячу раз.

А потом я сворачиваю в переулок, которого не помню. Это странное чувство — когда ноги знают дорогу, а голова нет. Словно меня ведёт ктото другой. Ктото, кто живёт глубоко в позвоночнике, шепчет на ухо и принимает решения за меня.

Переулок узкий, тесный, как трещина в теле города. Стены по бокам высокие, с чёрными разводами — потекла штукатурка, оставив следы, похожие на следы старых слёз. Плитка под ногами лежит волнами, и в каждой трещине заметны маленькие лужицы. В них отражается небо: серое, низкое, тяжёлое, готовое обрушиться на землю.

В конце переулка притаилась дверь. Деревянная, старая, с потрескавшейся краской. И с ручкой в виде лисьей морды с открытыми глазами. Но я могу поклясться, что секунду назад они были закрыты. Может, мне показалось? Но сердце всё равно пропускает удар.

Я смотрю на дверь. Пять секунд. Десять. Минуту. Время тянется, как резина.

— Ты не обязана туда заходить, — рассуждаю вслух. Громко, чтобы развеять тишину. Потому что мой внутренний голос перестал слушаться ещё вчера, и теперь я не доверяю даже собственным мыслям.

Но рука уже лежит на ручке. Пальцы чувствуют холод металла, шершавость облупившейся краски. Я толкаю дверь — и та открывается с тихим скрипом, будто давно ждала этого момента.

Внутри пахнет так, как не пахнет нигде в двадцать первом веке. Старая бумага, пыль веков, ваниль, от которой хочется зажмуриться и вдохнуть глубже. И чем-то отдалённо напоминающим ладан...

Книжный магазин. Полки от пола до потолка, уставленные книгами. В кожаных переплётах с потускневшим золотом на корешках, в бумажных обложках — пожелтевших, с порванными углами. Между ними лежат свитки, перевязанные шёлковыми лентами, старинные письменные принадлежности, чернильницы с высохшими чернилами. Несколько масляных ламп мерцают слабым светом, хотя я не вижу, откуда в них масло. Кажется, они горят сами по себе.

— Есть кто? — зову я.

Голос упирается в стены и возвращается обратно, искажённый, словно отразившись от множества невидимых граней. Я вздрагиваю от неожиданного эха, но никто не отвечает.

Делаю шаг. Пол скрипит под ногой, словно предупреждая. Ещё шаг. Ещё. И замечаю между стеллажами маленький закуток. В нём стоит стол, а на столе лежит лишь одна книга. Открытая.

Я не трогаю её, но склоняюсь ближе, чтобы прочитать. К моему удивлению, там нет букв. Только рисунок.

Пейзаж старой Кореи: горный храм с пагодой, крыша которой уходит в облака; бамбуковая роща, шелестящая на ветру; такая широкая река, что не видно другого берега. И лодка. В лодке стоит женщина в белом. Я не вижу её лица, неизвестный художник пожелал изобразить её любующейся пейзажем.

Я смотрю на рисунок, словно заворожённая, и вдруг он шевелится. Вода на изображении начинает течь, плавно, неторопливо. Я моргаю — вода течёт быстрее. Лодка покачивается на волнах. Женщина медленно поворачивает голову, и я вижу своё лицо.

Не совсем моё — но моё. Белые волосы, бледная кожа, глаза, которые смотрят на меня сквозь бумагу и столетия...

— Какого — шепчу я, от шока даже не в силах отпрянуть.

Женщина не говорит, но поднимает руку и указывает кудато за мою спину. Вздрогнув, я оборачиваюсь, чувствуя, как слабеют колени.

Нет ни монстров, о которых уже вопила испуганная фантазия, ни даже профессора Пак с очередным занудным докладом, лишь стеллаж. Обычный, деревянный, уставленный книгами. Но одна из них светится. Буквально: излучает тусклое золотистое свечение, как уголёк, который не прогорел до конца, а лишь затаил в себе жар.

Осмелев, влекомая обещание чего-то волшебного, я подхожу ближе и протягиваю руку. Пальцы касаются корешка — и в тот же миг мир выворачивается наизнанку.

Я стою на каменных ступенях.

Не в Сеуле. Не в двадцать первом веке. Ночь, луна висит так низко, что, кажется, до неё можно допрыгнуть. А ветер несёт запах бамбука и мокрой земли. На мне чужое, тяжёлое, белое платье с длинными рукавами. Вскинув руку, провожу сначала по лицу, а после касаюсь волос. Они распущены и длиннее, чем в жизни, — почти до пояса.

Оглядываюсь и не верю своим глазам. Прямо передо мной возвышается храм. Старый, с покосившимися воротами и черепичной крышей, на которой растёт мох.

— Ты пришла, — раздаётся низкий, хрипловатый голос. Он приятен, но его обладатель несомненно долго хранил молчание.

Я медленно оборачиваюсь. В тени бамбука стоит высокий мужчина с чёрными волосами до плеч. Это выглядит странно, никто из моих знакомых не носит подобных стрижек. Разве что косплейщики... Продолжая рассматривать незнакомца, я невольно любуюсь бледным лицом с острыми скулами. Но тут замечаю глаза и вертикальные зрачки. Как у змеи. Или у дракона.

Он не человек.

— Кто ты? — спрашиваю я и слышу чей-то чужой голос. Тоньше, с акцентом, которого у меня нет.

«Что со мной? Это не моё тело?»

— Император ночи, — мужчина произносит это без усмешки или гордости. Просто как констатацию факта. — Повелитель тех, кого вы называете демонами.

Я открыла и тут же закрыла рот. Всё происходящее казалось слишком нереальным. Но в тоже время абсолютно не походило на сон.

— Я не звала тебя, — выдавливаю, борясь с желание то ли броситься прочь, то ли приблизиться к назвавшему себя демоном.

— Твоя кровь звала, — он делает шаг вперёд, и я чувствую холод. Не от ветра, а от него. Демон излучает его, куску льда. — Сотню лет твои предки служили мне. А потом вдруг исчезли. Я думал, вы вымерли. Но, видимо, ошибался.

— Я н-не служу никому, — хотела сказать уверенно, однако слышу как запинаюсь.