Лидия Тарасова – Холодная звезда Чолбон (страница 4)

– Духи выбирают кому дар шаманский достанется. – Старик говорил тихо, но слова его разносились по всему двору. – Если кто сам себя шаманом назовет, у духов клянчить начнет, проклятье получит, вместо дара.

Старик сплюнул.

– Остановись, тебе говорю, себе худо причинишь!

В ответ буря взревела по-волчьи: громко, отчаянно, призывая одноногую смерть из ледяной долины в помощники. Вихрь взметнулся и начал расти. В миг стал выше столетней лиственницы и обрёл очертания черного великана с кулаками наковальнями, ногами-бочками. Вихрь-великан прыгнул, и земля дрогнула.

Старик закрыл глаза, будто не замечая нависшей смерти. И что-то беззвучно шептал. Только тонкие губы, прятавшиеся под густой поседевшей бородой, быстро шевелились. Черный-великан замахнулся, готовясь прихлопнуть старика как муху одним ударом. Всю злобную силу вложив в один погибельный рывок, бросился вперед как бешенный пёс.

– Киэр бар⁴! – рявкнул старик. Голос его сталью разрезал воздух. Вихрь с размаху, налетевший на невидимую скалу, отскочил и рассыпался. Буря завизжала от боли. Но ветра, перестав подчиняться, в испуге разлетались в стороны.

Руки старика задрожали, ноги подкосились, тело обмякнув, повалилось на траву. Луч солнца, точно огненный батас⁵ озарил небосвод. Буря, подхватив свои юбки, гремя ругательствами, убиралась прочь.

– Кырыыстаах⁶ удаган⁷, проклятье на весь род накликавшая, – послышался слабый, прерывистый шепот старика, – Когда копье белого света пронзит сердце твоего потомка, лишь тогда наступит освобождение роду вашему проклятому.

Глаза старика обратились к небу, дорожка из солнечных лучей спустилась на землю. И могучий орёл, сорвавшись с крыши балагана, взмыл вверх.

1. Кёр бу (пер. с якутского)– Погляди-ка! Смотри-ка!

2. Адьарай – устаревшее название абаасы – демоны нижнего мира.

3. Балаган – традиционноное зимне-летнее жилье якутов

4. Киэр бар (пер. с якутского) – Убирайся прочь.

5. Батас -старинное холодное оружие в виде большого ножа, насаженного на длинную рукоятку

6. Кырыыстах (пер.с якутского) – проклятый

7. Удаганка – шаманка.

5

Неделю Мира провела не снимая пижамы. «Ничего не было», – твердила она, заправляя торчащие в разные стороны тревожные мысли под ободок напускного спокойствия.

Свидетелей своего позора, оленьи рога и костюм, она похоронила под джинсовой горой в чёрной дыре гардероба. Вот бы и назойливые воспоминания о провальном выступлении на конкурсе потерялись там как какая-нибудь пара носков.

Соблюдая главное правило, не открывать школьный чат и представлять себя на каникулах, Мира забивала себе голову всякой ерундой: сериалами, играми до звездочек перед глазами в телефон и иногда, так уж и быть, снисходила до домашки… «Ничего не было» – мантра номер один.

Всё испортил участковый педиатр. Корявым почерком нацарапал в справке «здорова» и радостно отправил с понедельника в школу. «Вот подстава», – Мира рассчитывала отсидеться на больничном подольше. Пока всё не уляжется. Прикидываться валенком проще из дома. А в школе… Вряд ли ей так просто всё забудут. Дурацкий олений костюм… И как во время выступления пол заходил ходуном. А Мира, самым идиотским образом, грохнулась в обморок прямо на сцене. Статус первой чудилы школы, считай, обеспечен.

Показательный приступ головной боли помог заполучить дополнительные три дня. Три вшивых дня. Когда требовался минимум месяц, чтоб из коллективной памяти класса ее позор вытеснило чем-то другим. Надеяться, что в ближайшее время кто-то так же облажается, крайне глупо.

В идеале, конечно, слечь по серьезному. С температурой, затяжным кашлем и двухнедельным курсом антибиотиков. Мира даже согласна была загреметь в больницу и терпеть болезненные уколы дважды в день, лишь бы не в школу. Но природа наградила ее пуленепробиваемым иммунитетом. И если кому-то достаточно стакана ледяного сока для полноценной ангины, то у Миры такой номер не пройдет.

Перебирая все известные болезни и способы их «заработать», Мира вспомнила, как однажды в парке папу укусила оса. Лицо раздулось за секунды шариком и под пугающий вой сирен его увезли в неотложку. Выглядело впечатляюще. А папа еще две недели потом пил лекарства и не ходил на работу… А что? Отек Квинке – вполне рабочий вариант откосить от школы. Осталось только придумать, на что заменить осу. Мира пробежалась глазами по комнате, сходила на кухню, заглянула в холодильник. Ничего такого, чем можно было наесться до отека Квинке не обнаружилось. К сожалению. Хотя, вроде по телеку говорили, что пыль тоже мощный аллерген. Если повезет, то и астматический приступ хватить может – а это гарантированный месяц больничного.

Мира воодушевилась. Миссия, однако, осложнялась тем, что мама с недавних пор стала ярой фанаткой уборки и соответственно убежденной пыле-ненавистницей. Она где-то вычитала, что раствором соды с морской солью можно смыть негативную энергетику, повинную в ссорах и других семейных неурядицах. И теперь постоянно что-то чистила, терла, мыла. А по выходным вообще пускалась во все тяжкие: с зубной щеткой драила батареи или взобравшись на стремянку «генералила» до блеска потолки. М-да, каждый сходит с ума по-своему. Единственным местом куда мама по какой-то необъяснимой причине не заглядывала – была кладовка. А может как раз там и скрывался источник проблем, которые с завидной регулярностью лихорадили их семью, не смотря на все мамины сода-солевые старания? Во всяком случае пыль там точно была.

Ключ отыскался сразу. Будто чья-то невидимая рука вытащила нужную связку из ключницы и услужливо протянула Мире: “Открой меня”. Замок послушно поддался, дверь скрипнула и отворилась. Внутри было тесно. У стены стоял стеллаж, сверху донизу набитый забытыми, давно ненужными вещами. Мира окинула взглядом кладовку, стащила с полки первую попавшуюся коробку и принялась изучать содержимое. Ничего интересного – старые книги, конспекты и прочие пылесборники. Поморщилась, как от зубной боли, заметив мешок с пассивно-агрессивно выглядывающими ветвистыми рогами. И вдохнула поглубже: приступ аллергии сам себя не вызовет. Кстати, если с аллергией не выгорит, можно попытать удачи с зубами.

Рядом с рогами в толстой черной папке Мира увидела свои детские рисунки. Маленькой она обожала лошадей и разрисовывала ими всё вокруг. «Джесегей» – всплыло в голове непонятное слово. Мира аж поперхнулась и закашлялась. Может приступ аллергии начинается? Но, кашель быстро сошел на нет, а возникающие сами по себе якутские слова уже начинали порядком напрягать. Мира не говорила по-якутски. Ни слова не понимала.

«Наверное, когда-то от мамы услышала», – такое объяснение показалось логичным. Окей. Надо будет потом спросить, что значит это «Джесегей». А сейчас найти бы что-то очень старое, где пыль еще с прошлых времен затаилась. На верхней полке хранились вещи из бабушкиной квартиры – пойдет. Мира принесла табуретку и из самого дальнего угла извлекла потертый, дырявый пакет с фотоальбомами.

«Пять лет» прочитала она на обороте фото, где сидела счастливая девочка с пухлыми щечками, аккуратно заплетенными косичками, озорные черные глаза сияли, а брови и ресницы были как у всех нормальных людей одинакового цвета. Мира отложила карточку. Вот же была она когда-то как все! А теперь? Не зря ее в школе барсучихой прозвали. На уроке по «Окружайке» картинки показывали, Антипин тогда заржал, что барсучиха на Миру похожа – такая же черно-белая морда. Так и приклеилось. Страшно подумать, какое еще прозвище после «потрясающего» в прямом смысле выступления ей дадут.

В другом альбоме хранились открытки с изображением Якутска и куча пожелтевших монохромных фото, с которых сквозь тонкие ниточки глаз смотрели незнакомые люди. Мира пролистала фотографии и собиралась уже убрать их обратно, как вдруг из одного альбома выпал мятый, запечатанный почтовый конверт. Немного поколебавшись, Мира осторожно оторвала бумажный край. Сложенный пополам, ветхий листок бумаги лег ей на ладонь.

На листочке – карандашный набросок. Дыхание на мгновение сперло. Воздух внезапно стал слишком тяжелым, чтобы сделать вдох… Исполинская лиственница возвышается над бревенчатым трапециевидной формы домом, крыша которого как париком поросла травой. Рядом с домом старик. Лицо его покрыто густой рябью морщин, глубоко засевших на лбу и вокруг глаз. Тонкие губы прячутся под лихо закрученными кверху усами, переходящими в узкую редкую бороденку. Волосы непослушным ежиком топорщатся в стороны. И цепкий взгляд внимательных глаз изучает Миру. Словно не она смотрела на рисунок, а карандашный портрет пристально ее разглядывал. Тот самый старик и тот самый дом, что она видела этой ночью во сне. «Дед Митрий, 1903 год», – подписал кто-то красивым ровным почерком.

– Мит-тэ-рэй, – шепотом произнесла Мира. Старик кивнул.

Что? От неожиданности руки выронили листок. В кладовке горела всего одна лампочка, тусклый свет едва пробивался сквозь царивший там полумрак.

– Показалось. – успокоила себя Мира.

«В который раз,» – пронеслось в голове.

Мира подняла рисунок. Старик неподвижно сидел на скамейке возле дома. Светлая рубаха, темные штаны, заправлены в высокие сапоги. Солнце мягко припекает затылок. Горький вкус полыни во рту. И кузнечики стрекочут так громко, что голова начинает кружится.