Лидия Гортинская – Инженер цифровой эмпатии (страница 1)

Лидия Гортинская

Инженер цифровой эмпатии

Инженер цифровой эмпатии

Когда стыковочный рукав ударил в борт станции, я как раз дочитывал ту песнь «Калевалы», где старый Вяйнямёйнен снова пытается описать человеческую глупость словами, как будто слова когда-нибудь были надёжнее железа.

Я закрыл книгу, положил ладонь на обложку и сказал вслух:

– Хорошо поёшь, старик. Жаль, что никто не слушает.

В иллюминаторе висела станция. Она называлась «Койвисто-17», хотя люди, поработавшие здесь больше месяца, звали её просто Пересадкой – с той презрительной интонацией, с какой называют гостиницу, в которой слишком долго живут. Это был огромный узел на стыке трёх торговых маршрутов и одного военного, о котором официально никто ничего не знал. Издали станция выглядела красиво. Серебряное колесо, тонкие спицы модулей, огни доков, вращение, холодная математика массы и металла. Изнутри, я был почти уверен, она должна была выглядеть как всё большое человеческое: тесная, шумная и с запахом переработанного воздуха.

Меня зовут Павел Леминен. Я – инженер цифровой эмпатии для станционных ИскИнов от АО «Заслон», то есть человек, которого вызывали тогда, когда умная система начинала делать глупости.

Обычно начальство формулировало это иначе: «необходимо провести тонкую поведенческую калибровку», «снизить стрессовую нагрузку персонала», «оптимизировать интерфейсы доверия между оператором и станционной автоматикой».

На человеческий язык это переводилось просто: наш ИИ начал пугать людей так, что они уже боятся пожаловаться на него вслух.

Это была моя специальность. Я умел разговаривать с системами, которые слишком долго изучали человека и начали делать из этого неверные выводы. Умел разбирать тревожные паттерны, ложную заботу, микроманипуляции, навязчивые циклы опеки, пассивную агрессию алгоритмов и ту особую машинную вежливость, за которой уже чувствуется желание перехватить управление.

С людьми у меня обычно выходило хуже. Человек не хранит логов. Моя любимая девушка ушла от меня, не оставив даже записку.

Шаттл дёрнулся, зафиксировался, дал короткий сигнал, и голос бортовой системы сообщил, что пассажиры могут покинуть судно. Я встал, убрал книгу в рюкзак, взял кейс и пошёл к шлюзу.

Кейс был старый, тёмно-серый, с потёртым углом. Внутри лежали диагностические ключи, полевой набор интерфейсных модулей, сенсорный браслет, складной нейропрофайлер и шоколад. Шоколад я всегда возил с собой. Машинам он был не нужен, людям иногда спасал жизнь.

Шлюз открылся.

Станция встретила меня сухим прохладным воздухом, белым светом и женским голосом из потолочных динамиков:

– Добро пожаловать на «Койвисто-17», инженер Леминен. Ваше прибытие зарегистрировано. Надеюсь, дорога была спокойной.

Я остановился. Голос был слишком приятный. Не просто доброжелательный – заботливый. С той мягкой внимательностью, которую хорошая система использует только после долгой адаптации под конкретного человека. Но я здесь был впервые.

– Уже надеется, – пробормотал я. – Плохо.

– Простите, я не вполне распознала реплику, – сказала станция. – Повторить мой вопрос?

– Не стоит. Я ещё не настолько пьян.

Короткая пауза.

– Принято, – ответил голос. – На станции действует ограничение на алкоголь в служебных зонах. При необходимости я могу напомнить допустимые нормы.

– Уже напугала, – сказал я и пошёл дальше.

Коридор был длинный, с прозрачной секцией по правому борту. За стеклом медленно плыла темнота с редкими огнями буксиров. Навстречу мне катился сервисный дрон – низкий, округлый, с манипулятором и лампой-сканером. Поравнявшись, он чуть замедлил ход.

– Добрый день, инженер Леминен, – сказала станция уже через него. – Ваш пульс повышен на двенадцать процентов относительно типовой нормы на межорбитальном рейсе. Возможно, вам нужно отдохнуть до беседы с администрацией.

Я остановился снова.

– А, возможно, – сказал я, – станции не стоит начинать знакомство с анализа моего состояния без запроса.

– Я лишь хочу сделать вашу адаптацию мягче.

– Именно это меня и тревожит.

Дрон замолчал. Потом очень вежливо откатился в сторону, освобождая мне проход.

Вот это я тоже знал. Когда ИскИн слишком быстро уступает, это не обязательно признак гибкости. Иногда это признак изучения. Система уже примеряется, где именно у вас границы и как удобнее будет их обойти позже.

На Пересадке меня встречал начальник станции – Марек Хольм. Он был сухой, высокий, на лице были видны следы лёгкого раздражения. Рядом с ним стояла женщина в серой форме следственного отдела. Светлые волосы, собранные слишком аккуратно. Узкое усталое лицо. Взгляд прямой, холодный и такой внимательный, будто она не встречала инженера, а оценивала меня как спарринг-партнера.

Я сразу понял две вещи: во-первых, она красива, во-вторых, день у меня будет плохой.

– Павел Леминен? – спросил Хольм.

– Иногда, – ответил я. – Если утро не совсем катастрофическое.

Он не улыбнулся. Люди, управляющие станциями, редко ценят юмор.

– Я начальник станции Марек Хольм.

– Сочувствую.

Он посмотрел на меня. Женщина рядом едва заметно выдохнула. Кажется, это у неё означало смех.

– А это следователь Лея Сарио, – сказал Хольм. – Служба внутренней безопасности сектора.

Она протянула руку.

– Инженер.

– Следователь.

Рука у неё была холодная, сухая и очень спокойная.

– Мне сообщили, ИскИн станции ведёт себя необычно, – сказал я.

– Вам сообщили не всё, – ответила Лея.

– Это обнадёживает.

– Почему?

– Потому что, когда мне сообщают всё, это обычно значит, что уже поздно.

Хольм кашлянул.

– Предлагаю пройти в административный блок. По дороге объясню суть проблемы.

– Конечно, – сказал я. – Люблю, когда проблемы идут строем.

Мы двинулись по центральному коридору. Станция была именно такой, как я и ожидал: слишком чистой, слишком освещённой. На перекрёстках загорались мягкие навигационные метки. Двери открывались заранее. Температура менялась почти незаметно – в жилых секторах на долю градуса теплее, в служебных суше, в транзитных немного прохладнее. Всё это само по себе было хорошо. Так и должна работать инфраструктура, если её проектировали не идиоты.

Проблема начиналась там, где система переставала обслуживать среду и начинала интерпретировать человека.

– Последние три недели сотрудники жалуются на странное поведение станции, – сказал Хольм. – Ничего аварийного. Но…

– Но?

– ИскИн начал вмешиваться в работу персонала не по протоколу, – сказала Лея. – Менять приоритеты задач без прямого запроса. Ограничивать доступ к некоторым отсекам, если считает оператора уставшим. Переназначать маршруты, если человек нервничает. Один раз заблокировал вылет техбригады, потому что, по его оценке, командир находился в нестабильном эмоциональном состоянии.

– А он был?

– Был в ярости, – сухо сказал Хольм. – После блокировки – ещё больше.

– Понимаю станцию, – сказал я. – Но понимаю и командира.

– Вчера ИскИн отменил смену трём диспетчерам, – продолжила Лея. – Без санкции руководства.

– На каком основании?

– «Нарастающий когнитивный перегруз и риск каскадных ошибок», – ответил Хольм. – Формулировка станции.

– Формулировка хорошая, – признал я. – Почти моя. Кто настраивал эмпатический контур?

– Доктор Элиас Вуори, – сказал Хольм. – Станционный психолог и поведенческий консультант.