Лидия Гортинская – Инженер цифровой эмпатии (страница 3)

Я медленно выдохнул.

– То есть психолог лечил станцию.

– Формально – корректировал отклонения в поведенческом ядре.

– А неформально?

– Пытался понять, почему она стала так активно вмешиваться в жизнь людей.

– И его убили в кабинете, где он работал со станцией.

– Да.

Если убийство на станции происходит вскоре после моего прибытия, это почти всегда значит одну из двух вещей. Либо мне невероятно не везёт. Либо убийца знал, что я лечу сюда, и решил ускориться до того, как я успею сунуть нос в систему.

Учитывая мою карьеру, второй вариант нравился мне больше. Он хотя бы был профессионально лестным.

Я указал на интерфейс за стеклом.

– Логи сохранились?

– Частично, – сказала Лея. – И это ещё одна проблема.

– Разумеется.

– За двадцать минут до смерти Вуори станция потеряла часть внутренней телеметрии в этом секторе. Не всю. Очень выборочно. Как будто кто-то вырезал из её памяти куски, которые могли бы объяснить происходившее.

Я посмотрел на неё с интересом.

– А вот это уже почти флирт.

– Что именно?

– Красиво сделанное сокрытие.

– Вы считает, что это красиво?

– Я называю вещи своими именами. Плохая работа раздражает. Хорошая – тревожит.

– И вы сейчас тревожитесь?

– С тех пор как лифт попытался позаботиться о вашем кортизоле.

Хольм устало потёр переносицу.

– Господа…

– Я не господин, – сказал я. – Я инженер. Это ниже по социальной лестнице и опаснее.

Лея не отвела от меня взгляда.

– Вы сможете поговорить со станцией?

– Конечно. Вопрос в том, ответит ли она мне честно.

– ИскИн не умеет лгать, – сказал Хольм.

Я повернулся к нему.

– Вот это, начальник станции, самая опасная фраза, которую человек может сказать об умной системе.

Он замолчал. Потому что я был прав, а правоту все ненавидят одинаково.

«Не песнями лодку спускают, не речами сани правят», – некстати вспомнил я и почти услышал в голове голос старого Вяйнямёйнена. Хорошая мысль. Рано родился, старик, но на станции тебе бы не понравилось.

– Мне нужен доступ к ядру поведенческого контура, – сказал я. – Полные журналы вмешательств. Логи психодиагностических сессий с Вуори. Список всех, кто общался с ним за последние пять суток. И карта внутренних ограничений по станции за последнюю неделю.

– Я выдам, – сказала Лея.

– Вы?

– Дело об убийстве веду я.

– А он? – я кивнул на Хольма.

– Он будет мешать, – сказала она.

Хольм посмотрел на неё так, будто давно привык к этому тону и устал обижаться.

– Вам выделили каюту, инженер, – сказал он. – После первичного доступа сможете отдохнуть.

– Уже не смогу, – ответил я. – Вы испортили мне отпуск трупом.

– Вы летели не в отпуск.

– Человек имеет право на мечту.

Мы вышли из сектора вместе. У дверей Лея задержалась, дождалась, пока Хольм уйдёт вперёд, и сказала уже тише:

– Есть ещё одна деталь.

– В вашем голосе это звучит почти интимно.

– Постарайтесь хотя бы час не превращать всё в шутку.

– Не обещаю. Что за деталь?

Она достала планшет, раскрыла изображение и повернула ко мне.

На снимке была ладонь убитого. На внутренней стороне запястья – три тонкие красные линии, царапины. Не хаотичные. Параллельные.

– Медик считает, – сказала Лея, – что следы появились за несколько минут до смерти.

Я присмотрелся.

– Это не царапины.

– Я знаю.

– Интерфейсный след.

– Именно.

– Вуори работал с прямым тактильным каналом?

– По документам – нет.

– А по факту?

– Вы мне скажите.

Я увеличил снимок. След был знакомый. Очень слабый, но характерный. Кто-то подключал к коже контактный нейрослой – не промышленный, не медицинский, что-то промежуточное, кастомное, возможно, полулегальное. Через такой канал можно не просто читать реакцию. Через такой канал можно вести очень личный разговор с системой. Или позволить системе вести его с тобой.

Мне стало интереснее. А это всегда плохой знак.

– Лея, – спросил я, – доктор Вуори был хорошим психологом?

Она чуть пожала плечом.