Лидия Денворт – О дружбе. Эволюция, биология и суперсила главных в жизни связей (страница 30)

Гуннар полагает, что дальнейшие исследования позволят пролить свет на этот феномен. «До наступления пубертата родители действительно служат нам физиологической опорой, – объясняет она, – но потом все меняется. Родители продолжают поддерживать нас и в подростковом возрасте, но на гипоталамус они уже не влияют. Они изгнаны из организма подростка».

Однажды за ужином я поделилась этими результатами с моими младшими сыновьями, Мэттью и Алексом. Им тогда было шестнадцать и четырнадцать лет, и эти результаты их нисколько не удивили.

– Конечно, – заметил Алекс, – кто же захочет глупо выглядеть перед друзьями?

Мэттью добавил:

– И не имеет значения, насколько хорош друг.

Мэттью едва минуло девять, когда он пришел в ужас от перспективы отъезда в Гонконг. К счастью, я все еще была в состоянии оказывать на него успокаивающее влияние. Когда в школе начались занятия, то в первые несколько дней я видела его грустное личико, прижатое к окну школьного автобуса, подъезжавшего к нашему дому. Каждый раз я при встрече крепко обнимала его и уговаривала немного потерпеть. Дома его всегда ждали его любимые деликатесы. Но потом все изменилось. Однажды он выскочил из автобуса вместе с мальчишкой, который жил этажом выше. «Можно я пойду в гости к Джейсону?» – спросил он. Конечно, он пошел в гости. Вскоре у Мэттью уже была целая компания друзей, а после выполнения домашних заданий он до вечера пропадал на игровой площадке, где резвился с новыми друзьями.

Два года спустя, когда настало время возвращаться в Бруклин, Мэттью переживал это тяжелее всех нас. Как он и предвидел, ему было очень тяжело покидать новых товарищей – так же тяжело, как покидать своих прежних друзей. Правда, теперь он стал лучше понимать самого себя. Мэттью очень привязчив, с друзьями его связывают очень крепкие узы. Расставание всегда дается ему с большим трудом. Но он стал старше, и выносливости у него прибавилось. Кроме того, он все-таки на этот раз возвращался домой и очень этого хотел.

Я тоже кое-чему научилась. Я понимала, насколько важны для Мэттью его друзья, и настояла на том, чтобы он не порывал гонконгских связей. Следующим летом я организовала поездку Мэттью в туристический лагерь, куда поехали четверо новых друзей, в том числе и Джейсон.

Научилась я и еще одной вещи. Всего через несколько дней в Гонконге у Мэттью снова все было в порядке с друзьями. Самым несчастным человеком, если быть честной, была я. Это продолжалось несколько месяцев. Причина была проста: мне просто не хватало моих друзей.

Глава 5. Глубинная потребность в дружбе

Равнина на краю Амбосели встречала рассвет. В роще акаций стадо желтых бабуинов не спеша готовилось к утренним делам. Некоторые лежебоки продолжали спать на верхних ветвях деревьев, но остальные – один за другим – начали спускаться на землю. Больше половины из почти семидесяти животных бродили по жесткой траве или сидели в ней.

– Сегодня они выглядят совершенно спокойными, – говорит Сьюзен Альбертс, опуская бинокль. Эволюционный биолог из Университета Дьюка и руководитель проекта Амбосели, национального парка на юге Кении, Альбертс наблюдает здесь бабуинов вот уже тридцать пять лет. Она посвящает меня в тайны биологии в форме репортажа с места событий[206].

– Вот прекрасный груминг: губки причмокивают, немного объятий и обыскивание.

Мы смотрели на двух самок, которые приветствовали друг друга на ветке дерева над нашими головами.

– [Она] была абсолютно спокойна, когда приблизилась. Никакого напряжения, никакой тревоги, она не ежилась… Так, теперь приветствие принимающей стороны. Ого!

На секунду одна самка сделала выпад в направлении второй.

– Самка более высокого ранга просто указала другой ее место. Та ответила: «О да, я повинуюсь и подчиняюсь. Мы понимаем друг друга».

Наше внимание привлекает самка бабуина по кличке Айви, сидящая на земле с детенышем. К ней приближается Эсид; она беременна и, подходя к Айви, что-то негромко произносит.

– Это фырканье означает предложение понянчить детеныша Айви, – переводит мне Альбертс. – Эсид выше рангом, чем Айви. Это видно по тому, что, хотя Эсид и вежлива, она подходит к Айви без тени смущения, а вот та немного сдвигается в сторону. Не знаю, заметили вы это или нет. Но она сделала вот что.

Альбертс слегка опускает плечо и затем снова выпрямляется.

– Это отчетливое предложение груминга.

Айви и Эсид не состоят в родственных отношениях, но, говорит мне Альбертс, заглянув в блокнот полевых наблюдений, они родились в ноябре 2011 и феврале 2012 года соответственно. Они ровесницы, выросшие вместе.

Эсид принимает предложение Айви и начинает ее обыскивать, одновременно заигрывая с детенышем.

– Это непредсказуемо, но Айви и Эсид знакомы всю жизнь и в определенной степени доверяют друг другу.

Можно даже сказать, что они друзья.

Около пятнадцати лет назад Альбертс и ее коллеги выявили мощные социальные связи между матерями, бабками и прабабками этих самых бабуинов, и эти связи можно считать версией дружбы для обезьян. Еще важнее то, что им удалось открыть ценность этих уз для животных, выявить силу влияния дружбы на результирующее качество жизни[207]. Это открытие стало поворотным пунктом в науке. Если бы люди были единственным биологическим видом на Земле, у которого социальные отношения влияют на продолжительность жизни, то нам следовало бы искать корни дружбы в структуре человеческого общества. Но поскольку бабуины, наряду с другими видами, делят с нами потребность в социальной жизни, видимо, дело обстоит не совсем так. Потребность в дружбе глубока и присуща отнюдь не только роду человеческому.

Одним из движущих мотивов антропологов и эволюционных биологов было стремление понять, как случилось, что человеческие существа стали господствующим на Земле биологическим видом, который благодаря адаптации, научному гению и изобретательности научился жить в любых условиях и местностях, даже в Антарктиде. Мы знаем, что процесс этой адаптации был долгим. Семь миллионов лет отделяют человека от общего предка, которого мы делим с нашими ближайшими родичами – шимпанзе и бонобо. На этом пути было несколько критических моментов. Научившись прямохождению, мы обрели способность видеть дальше и использовать руки для того, чтобы делать нечто большее, чем ходить и хвататься за древесные ветви. Наша способность изготовлять орудия сделала возможным строительство жилищ и повысила шансы на успешную охоту. Язык позволил нам общаться так, как не может ни один другой вид в мире, а следовательно, мы смогли продуктивно сотрудничать между собой, что в конце концов позволило нам воздвигать небоскребы и летать в космос. Правда, еще один потенциально важный аспект, изменивший мир древнего человека, долго не привлекал внимания ученых, а именно его социальная жизнь. Такие признаки развития, как обработка кости и камня, легче изучать, благодаря осязаемым объектам наблюдения. Правда, тот факт, что мы не можем потрогать этот социальный мир, не означает, что он не оказывал влияния на развитие наших далеких предков.

В 1976 году кембриджский психолог Николас Хэмфри написал провидческую, но чисто спекулятивную работу, в которой впервые заговорил о новой возможности[208]. На взгляд ученого, любые существа всегда разумны ровно настолько, насколько этого требует окружающая их среда. Наблюдая жизнь современных бушменов, можно предположить, что древние люди имели массу времени на совместные посиделки. Что в такой ситуации могло служить вызовом для их ментальных способностей? Ну конечно же, другие индивиды. Хэмфри утверждал, что жизнь социальных животных похожа на игру в шахматы, а это, по мнению автора, требует от игроков «способности рассчитывать последствия своего собственного поведения, рассчитывать вероятное поведение других, рассчитывать соотношение возможных преимуществ и потерь – и все это в таком контексте, где свидетельства, на которых строятся расчеты, эфемерны, двусмысленны и подвержены изменениям в не меньшей степени, чем последствия собственных действий». Социальные навыки, заключил Хэмфри, идут рука об руку с интеллектом, а эта потребность в интеллекте действует как «эволюционный храповой механизм, как самозаводящиеся часы, и механизм этот повышает общий интеллектуальный уровень биологического вида». Отсюда следует вывод: главная роль творческого интеллекта заключается в цементировании общества.

Хэмфри заставил задуматься других ученых. Если перейти от интеллекта к размеру мозга, необходимому, чтобы его вместить, то нетрудно заметить: низшие и высшие обезьяны (то есть приматы) обладают мозгом, гораздо бóльшим относительно размеров тела, чем большинство других животных. В 1982 году приматолог Франс де Вааль опубликовал свой бестселлер «Политика у шимпанзе», в котором описывались поистине макиавеллиевские интриги, необходимые для успешного выживания в социальных группах этих приматов. Книга была написана Ваалем на материалах наблюдений за большой группой шимпанзе, обитавших в зоопарке Арнема (Нидерланды). В этом исследовании был один поворотный момент (он описан в более поздних книгах автора). Однажды утром де Вааль стал свидетелем драки между двумя шимпанзе, а после полудня эти животные уже обнимались друг с другом. Было такое впечатление, что они целовались в знак примирения. Это наблюдение пробудило в ученом интерес к позитивной стороне взаимоотношений шимпанзе. В конце концов он перенес главный фокус исследований с агрессии на примирение, эмпатию и зачатки нравственности.