Лидия Денворт – О дружбе. Эволюция, биология и суперсила главных в жизни связей (страница 31)

В 1990 году двое шотландских приматологов, Эндрю Уайтен и Ричард Бёрн, развили эту идею дальше. Они связали способность приматов к тактическому обману и склонность к формированию коалиций со сложностью устройства их сообществ и размерами их мозга. Свою теорию они назвали гипотезой макиавеллиевского интеллекта[209]. Теория подчеркивала, что, в отличие от, например, пчел, у которых ульи обладают структурной сложностью и разные особи выступают в разных ролях, приматы живут в социальных системах, предусматривающих жесткие социальные связи между парами особей, которые, в свою очередь, приспосабливают свое поведение к происходящим в их окружении событиям. Со временем, так как обман оказался лишь частью истории, теория была переименована в гипотезу социального мозга, а эта последняя приобрела популярность благодаря работам эволюционного психолога Робина Данбара из Оксфорда[210].

Гипотеза социального мозга основана на идее, что сообщества обезьян могут многое рассказать нам о ранних человеческих сообществах. Именно эта идея побудила Луиса Лики направить Джейн Гудолл в Гомбе наблюдать шимпанзе. Сообщества низших и высших обезьян Африки показывают, как, возможно, жили ранние гоминины – в особенности приматы, являющиеся нашими ближайшими сородичами и обитающие в условиях, близких к тем, в которых проживали примитивные человеческие существа. Каждый, кто наблюдает жизнь обезьян в течение достаточно долгого времени, быстро убеждается в том, что приматы живут необычайно богатой и сложной общественной жизнью. Они живут группами, в которых развертываются те же драмы, что и описанные мною коллизии, характерные для учеников средней школы.

Жизнь в группах помогает животным решать две существенные экологические проблемы. Одна проблема – высокий риск подвергнуться нападению хищников. Сила всегда была в численности. Одинокая особь – будь то бабуин или человек – является более легкой мишенью для льва, чем стадо таких же особей. Другая важная проблема – это нахождение пищи. Животным приходится «питаться с земли», собирать на ней количество питательных веществ, достаточное для поддержания жизни. Среди приматологов и эволюционных биологов долго шли оживленные дебаты относительно того, какая из этих проблем первична – борьба с хищниками или собирание корма – и, соответственно, чем животным приходится заниматься в первую очередь. Согласно гипотезе социального мозга, обе проблемы решаются созданием спаянной группы, члены которой обладают способностью координировать свои действия. Было высказано предположение, что средняя численность группы показывает, как много сил отдает животное работе над своей социальной жизнью. Выяснилось, что животные, живущие более многочисленными группами, обладают и более крупным мозгом.

За прошедшие десять с небольшим лет гипотеза социального мозга получила широкое признание. Но дебаты относительно нее не утихают, и не далее как в 2017 году группа приматологов из Нью-Йоркского университета опубликовала статью, в которой на основании использования более крупных выборок и усовершенствованных статистических методов эта идея была поставлена под сомнение. Из данных работы следует, что пищевой рацион, а не социальность, является предиктором размера головного мозга, и это победа лагеря, уже давно утверждавшего, что главную роль играет качество питания. Авторы предположили, что развитие социальных навыков следует за ростом головного мозга[211]. В сопровождающем статью комментарии британский биолог Крис Вендитти сомневается, что это последнее слово в споре. Наоборот, он считает, что статья послужит стимулом к «оживлению и разнообразию» исследований, посвященных сложности когнитивных процессов[212]. Для того чтобы точно понимать, где место социальности в иерархии приоритетов эволюции, нам придется подождать исхода баталий приматологов на страницах журналов по эволюционной биологии. Однако уже само появление гипотезы социального мозга необратимо изменило историю социального поведения. Социальность перестала быть невидимой. Независимо от того, является ли она движущей силой или вторичным продуктом развития, она уже сыграла важную роль в эволюционной теории. «Честно говоря, это ошибка – искать одну-единственную причину роста головного мозга у приматов, так как теперь совершенно ясно, что существует множество достоверных объяснений», – говорит приматолог Роберт Сейфарт[213].

Вторая важная идея, зародившаяся в недрах социальной психологии, явилась на свет летом 1993 года в пляжном домике в Нэгс-Хеде, Северная Каролина. Ее авторам Рою Баумайстеру и Марку Лири тогда было не до сна, они рассуждали.

Они, собственно, и приехали на курорт не для отдыха, а для участия в узкой встрече психологов: двадцать пять ученых по утрам слушали выступления коллег, а днем обменивались мнениями на пляже или в домиках. На тот момент группа была особенно заинтересована вопросами самости и идентичности. Некоторые отстаивали новую теорию, которая гласила, что человеческие культурные ценности, придающие жизни смысл, являются производными фундаментального страха смерти. (Эта гипотеза известна под названием теории управления страхом смерти.)

Теория не казалась Баумайстеру и Лири убедительной. «Да, на человеческое поведение влияет наша озабоченность неминуемой смертью, – отмечает Лири, ныне профессор Университета Дьюка. – Это не подлежит сомнению. Но нам кажется, что для объяснения тех вещей, о которых мы говорим, в уравнение вовсе не обязательно вводить смерть. В принципе, здесь все более обыденно»[214]. Если вы не согласны с какой-то научной теорией, то – как полагается в науке – вам следует предложить какую-то теорию взамен. «Мы начали думать, – говорит Лири. – Если мы хотим получить социально-психологическую теорию, настолько убедительную, что она смогла бы идентифицировать главный мотив, движущий человеческим поведением, то каким должен быть этот мотив?»

Они принялись рассуждать и к рассвету пришли к новой, несколько более жизнеутверждающей, идее. Огромную – если не самую большую – часть того, чем занимаются люди в своей жизни, можно охарактеризовать одной фразой: они стремятся к удовлетворению потребности принадлежать. «Человеческие существа, – писали они, – отличаются навязчивым стремлением к формированию и поддержанию хотя бы минимального числа длительных, позитивных и значимых отношений».

Поначалу идея показалась настолько очевидной, что Лири и Баумайстер были уверены, что она уже и до них наверняка пришла кому-то в голову. Но оказалось, что они ошиблись. Тема принадлежности всплывала в психологической литературе в течение многих лет, но никто не придавал ей значения – по выражению Лири – «ведущего мотива».

«Не то чтобы мы думали, будто потребность в принадлежности объясняет все, что происходит на планете Земля», – поясняет Лири. Люди нуждаются в массе других вещей. Они стремятся к власти, к достижениям, к близости. Они ищут материальных благ и нуждаются в них. Роль новой идеи заключалась в переосмыслении поведения, особенности которого другие социальные психологи связывали со страхом смерти; Лири и Баумайстер решили предложить более «жизненное» объяснение – теорию потребности в принадлежности.

Они понимали, что пришли к очень важному выводу, но новую гипотезу надо было должным образом разработать. В то время Лири был профессором Университета Уэйк-Форест в Северной Каролине, а Баумайстер работал в Кейсовском университете Западного резервного района в Огайо. По счастливой случайности, Баумайстер получил предложение занять должность приглашенного профессора Виргинского университета, а его сестра жила по соседству с Лири в Уинстон-Сейлеме. Естественно, Баумайстеру не составляло большого труда приезжать туда из Шарлоттсвиля. Каждый раз, навещая сестру, он проводил день в гостях у Лири, и они продолжали разговор, начатый в Нэгс-Хеде.

Ученые увешали стены гостиной огромными схемами. Каждый раз, когда кому-то приходила в голову стоящая идея, они брали маркер и добавляли еще один штрих к записям, которые должны были составить костяк теории, способной объяснить, почему принадлежность должна в значительной степени определять человеческое поведение. Одна стена была отведена под пункты, названные авторами критериями. Для того чтобы претендовать на звание главного мотива, потребность в принадлежности должна быть универсальной. Отсутствие принадлежности должно вызывать депривацию, признаки которой проявляются почти в любой ситуации. Чувство принадлежности (или его депривация) должно заставлять людей чувствовать себя хорошо (или, соответственно, плохо) и влиять на мировосприятие. Принадлежность – это то, к чему люди стремятся, и она должна отражаться в самых разнообразных типах поведения.

На другой стене были записаны свидетельства, призванные подкрепить гипотезу доказательствами. Здесь были приведены основанные на теории эволюции утверждения о потребности жить в группах для того, чтобы защититься от хищников и более эффективно использовать ресурсы. Гипотеза подкреплялась рядом лабораторных исследований, демонстрировавших, как быстро и легко люди формируют внутригрупповые узы, даже если принадлежность к группе определялась по совершенно тривиальным признакам (например, члены одной группы носили красные рубашки, а другой – зеленые). Исследователи показали, что социальные связи формируются под влиянием неблагоприятных условий, например во время службы в армии, где прочность связей усиливается в соответствии с тяжестью условий, с которыми все солдаты сталкиваются во время службы. Кроме того, они нашли доказательства – задолго до взрывоподобного развития нейрофизиологии – того, что огромная доля когнитивных ресурсов направляется на развитие социальных отношений.