Лидия Денворт – О дружбе. Эволюция, биология и суперсила главных в жизни связей (страница 32)

И наконец, на третьей стене были записаны возможные следствия. Какие особенности человеческого поведения можно было объяснить в свете потребности в принадлежности? Лири однажды сказал: «Мы могли бы написать энциклопедию на эту тему». Ученые считали, что их теория объяснила закономерности группового поведения и близких отношений и что подчинение группе, способность извиняться и манера представляться другим повышают шансы индивида добиться включения в группу. Они определили социальную вовлеченность как форму поощрения и наказания, усмотрели большую роль вовлеченности в возникновении и становлении религиозности, а также вывели стремление к власти также из потребности в принадлежности. Кроме того, они отметили, что «остается весьма вероятным (хотя и недоказанным), что потребность в принадлежности является частью человеческого биологического наследия». Если это удастся доказать, говорили Лири и Баумайстер, это будет иметь большое значение для здравоохранения.

Их статья была опубликована в 1995 году[215]. Баумайстер и Лири надеялись, что их работа заставит людей задуматься и признать: «Да, мы это упустили». Именно так и случилось. На эту теорию к моменту, когда я это пишу, было восемнадцать тысяч ссылок – такой показатель цитируемости считается громадным в научном мире, где сто цитирований – уже много. Конечно, люди и раньше не отрицали потребность в принадлежности, но никто должным образом не оценивал ее важности.

Шелли Тейлор, психолог Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, была знакома с гипотезой социального мозга и теорией потребности в принадлежности, когда в 1998 году слушала лекцию маститого ученого о миндалине. Считается, что миндалина играет главную роль в ощущении страха и активируется, когда мы испытываем угрозу или находимся под воздействием стресса. Тейлор изучала стресс, и ей стало интересно, что может сказать по этому поводу выступавший. В течение нескольких десятилетий внимание ученых, занимавшихся стрессом, было сосредоточено на телесной реакции борьбы или бегства. Выступавший исследовал поведение крыс. Походя он упомянул о том, что животных содержали в отдельных клетках, чтобы исключить их нападение друг на друга. Тейлор задумалась. Когда она собрала свою группу, чтобы обсудить услышанное, кто-то вдруг сказал, что ученый, которого они слушали, подобно многим другим, использовал в работе только самцов крыс. Это было озарение.

«Внезапное понимание того, что все классические теории стресса были практически полностью основаны на изучении самцов, стало для нас откровением, – писала Тейлор позже. – Помнится, раньше я думала, что в науке уже не осталось крупных ошибок и упущений. Мы уставились друг на друга и молчали, пока до нас доходило: это был шанс начать все сначала и узнать, что делают в ответ на стресс самки»[216].

Следующие несколько месяцев Тейлор и ее команда провели за чтением всего, что только могли найти об эволюции реакции на стресс. Результатом стала новая теория, впервые опубликованная в 2000 году[217]; эта работа была нацелена на самую суть человеческого социального взаимодействия и бросила вызов старому мышлению. Реакция борьбы или бегства оказалась не единственным ответом на стресс, развившимся у человека. Есть также реакция «позаботься и подружись». Этот инстинкт – питать и заботиться – закрепился ввиду необходимости воспитывать молодняк, и Тейлор утверждала, что он так же глубоко внедрен в биологическое наследие человека, как и инстинкт борьбы или бегства, особенно у самок. О веках, в течение которых наукой (за редкими исключениями) занимались мужчины, она писала: «Сосредоточенность на агрессивных мужских переживаниях привела к тому, что был проигнорирован весьма богатый аспект жизни как женщин, так и мужчин, а именно заботливая, питающая сторона человеческой натуры… Инстинкт ухаживания настолько же прочен, как и наши более агрессивные, эгоистические свойства… Ухаживание за другими настолько же естественно, настолько же биологически обоснованно, как поиск еды или сон, и происхождение этого инстинкта глубоко коренится в нашей социальной природе»[218].

Данные о его происхождении были обнаружены в Африке.

В 1963 году, когда Жанна Альтман подняла к глазам свой первый бинокль, чтобы взглянуть на предков тех самых бабуинов, которых я видела в Амбосели, она была двадцатитрехлетней женой биолога Стюарта Альтмана. В результате по чистой случайности она стала кем-то вроде приматолога. Альтманы приехали в Кению, где Стюарту предстояло наблюдать жизнь бабуинов. У Жанны на руках был двухлетний сын, но, когда уволился помощник Стюарта, ей пришлось взять на себя его роль. Пара проводила целые дни на импровизированной наблюдательной площадке, сооруженной на крыше их лендровера, а сын в это время играл в самодельном манеже на заднем сиденье. Это был трудный год, запомнившийся дорожными авариями, болезнями и революцией в Кении. Но Альтманы пережили все это и остались, зачарованные тысячами бабуинов, бродивших среди акаций в саванне рядом со слонами, зебрами, жирафами и гиппопотамами. Каждый год из последующих десяти они возвращались в Амбосели.

Жанна тогда еще не была ученым, но в ее активе была выстраданная степень по математике. Она достигла зрелости в те времена, когда уделом женщин считали замужество и материнство. Бабушка, правда, уступила просьбам Жанны и подарила ей к окончанию школы логарифмическую линейку, но с условием, что она поместится в дамской сумочке. Потом ей, одной из трех одаренных студенток математического факультета Калифорнийского университета, сказали, что назначение женщины преподавателем будет «пустой тратой времени». Выйдя замуж за Стюарта в девятнадцать лет и «родив ребенка до получения степени бакалавра», она завершала свое математическое образование по частям, следуя за мужем, сначала в Массачусетском технологическом институте, а затем в Университете Альберты в Канаде[219].

Полученная степень позволила Альтман соединить ее аналитический ум с опытом наблюдения бабуинов, в результате чего ей удалось радикально изменить методику сбора и обработки данных полевых наблюдений. «Невозможно даже представить, как большинство людей это делает», – сказала она мне, когда мы встретились в ее заставленном книгами кабинете в отделении экологии и эволюционной биологии Принстонского университета. (Надо признать, я испытываю некоторое благоговение перед звездами первой величины. Альтман теперь считается одним из самых выдающихся приматологов своего поколения.) Проблема с данными полевых наблюдений, по ее словам, заключалась в том, что заявленные результаты намного опережали валидность тех импровизированных методов, которыми тогда пользовались большинство ученых. Альтман разработала методический подход, известный под названием фокусной выборки. Согласно этому методу, отвечают на один и тот же набор вопросов о каждом животном, наблюдаемом по отдельности в течение определенного времени, обычно в течение десяти минут; в это время записывают все, что оно делает: ест, пьет, спит, занимается грумингом – и с кем[220]. Ее статья 1974 года была вначале встречена в штыки (кто эта молодая женщина, у которой даже нет полноценной ученой степени?!), но достоинства предложенного ею подхода очень скоро стали очевидны. Подобно статье Баумайстера и Лири, статья Альтман намного опередила первую сотню по индексу цитирования. Фокусная выборка наконец позволила достоверно оценивать социальные связи количественно.

Альтман получила докторскую степень в Чикагском университете, на кафедре развития человека, но барьер между людьми и животными всегда представлялся ей искусственным. «Мне казалось вполне естественным, что данные можно черпать из обоих источников», – говорит она. Во время полевых исследований в Амбосели, которые целиком легли на плечи Альтман, после того как Стюарт занялся другими проектами, она сделала следующий шаг вперед, сосредоточившись на самках. «В науке всегда господствовало мнение – иногда явно, иногда скрыто, – что вся работа эволюции касалась только самцов и реализовалась только через них, – отмечает Альтман. – В особенности я почувствовала это в отношении млекопитающих, и в еще большей степени в отношении приматов, включая и людей; но я всегда чувствовала, что самки управляют не только своей собственной жизнью – в той мере, как это делает любое существо, – но и жизнью следующего поколения. Почему это должно быть безразлично для эволюции?» Она также поняла, что это будет долгий и нелегкий путь: «Было совершенно очевидно, что результаты будут появляться по мере продвижения, на пути длиной в жизнь». Единственным способом обозреть и охватить эти жизни было долговременное исследование, по ходу которого данные об одних и тех же животных надо собирать так же, как о поколениях людей. Исследование жизни бабуинов в Амбосели, начатое в 1971 году, уступает по длительности только работе Джейн Гудолл в Гомбе[221].

Еще одна супружеская чета и одновременно исследовательская группа, Роберт Сейфарт и Дороти Чейни, тоже приехала в Африку в семидесятые годы. Они тоже едва ли могли претендовать на звание приматологов, как и все, кто стремился в то время войти в эту неизведанную область. Сейфарт был сыном чикагского бизнесмена, образование получил в Эксетере и Гарварде и, как рассчитывала семья, должен был дальше пойти в бизнес-школу. Но он прошел специализацию по биологической антропологии, зачарованный сочетанием генетики, эволюции гоминид и поведения приматов. После этого, повинуясь юношеской склонности к приключениям, Сейфарт отправился в Кембридж изучать поведение приматов под руководством Роберта Хайнда, который в свое время оказал важное влияние на Джона Боулби. Чейни специализировалась в политологии в Колледже Уэллсли. Ум ее был подобен стальному капкану, родители шутили, что не нуждались в закладках – достаточно было сказать Дороти, на какой странице они закончили чтение. Она была отличницей, но оставила обучение, чтобы последовать за Сейфартом в Англию. В Кембридже она была особенно впечатлена лектором, у которого были только слайды, но не было аудиоаппаратуры. Он стоял на трибуне шикарной, чисто британской аудитории и голосом имитировал гиканье и вопли обезьян, которых он изучал. «Это было великолепно!» – с улыбкой вспоминала Чейни, демонстрируя те же обезьяньи вопли во дворике своего дома в пригороде Филадельфии. (Было это за год до ее смерти после долгой борьбы с раком в 2018 году.) В конечном счете она тоже тогда попросила Хайнда стать ее наставником[222].